Образовавшуюся «дыру» нужно было закрывать. Было много попыток заменить Великого сыщика. Удачные и не очень. Пожалуй, одной из самых удачных «замен» стал Мартин Хьюитт, детище писателя Артура Джоржа Моррисона. У Хьюитта был даже свой Ватсон – мистер Бретт. Интересный факт. Шерлока Холмса и Мартина Хьюита «роднил» и общий иллюстратор, Сидней Пэджет, создавший «канонические» портреты обоих сыщиков.
подробнее
Весь материал, представленный на данном форуме, предназначен исключительно для ознакомления. Все права на произведения принадлежат правообладателям. Таким образом, форум занимается лишь коллекционированием. Скопировав произведение с нашего форума (в данном случае администрация форума снимает с себя всякую ответственность), вы обязуетесь после прочтения удалить его со своего компьютера. Опубликовав произведение на других ресурсах в сети, вы берете на себя ответственность перед правообладателями.
Если вы являетесь правообладателем произведения, опубликованного на нашем форуме, и не желаете, чтобы данное произведение находилось на нашем форуме, свяжитесь с нами, и мы незамедлительно удалим его. Публикация материалов с форума возможна только с разрешения администрации.
Артур Моррисон «Дело мистера Фоггатта»
Практически единственным из профессиональных методов Мартина Хьюитта, который он никогда не подвергал критике, было суммирование фактов. И зачастую, когда я указывал ему на явную незначительность улик, за которые он с такой готовностью цеплялся, он отвечал, что две незначительные улики, указывающие в одном и том же направлении, немедленно становятся, на одном только основании их совпадения, чрезвычайно важными факторами.
- Если бы я искал мужчину, – говорил он, – о котором мне было бы известно только то, что он страдал косоглазием, имел родинку на правой руке и хромал, и затем встретил человека, отвечающего первому признаку, то один этот признак вряд ли привел бы меня к цели, поскольку тысячи людей страдают косоглазием. Однако, если бы я заметил у того же самого человека родинку на правой руке, то значение этих двух отличительных признаков для моих поисков немедленно возросло бы в сто, а то и тысячу раз. Порознь они мало что дают, но вместе значат многое. Ценность улик не просто удваивается – она выросла бы в два раза только лишь в том случае, если бы половина всех косоглазых мужчин имели родинки на правой руке; тогда как в действительности совпадение этих признаков встречается примерно у двоих из десяти тысяч. Две мелкие детали, указывающие в одном и том же направлении, становятся весьма сильным свидетельством. И если тот мужчина в дополнение ко всему еще и прохромает мимо нас, эта хромота (еще одна незначительная деталь), подкрепленная другими факторами, возведет весь набор признаков в ранг практической достоверности. Например бертильонова система идентификации человека, это ведь не что иное, как суммирование мелких, незначительных признаков, верно? Тысячи людей имеют одинаковый рост, у тысяч из них один и тот же размер ноги и еще тысячи обладают одинаковым обхватом головы – у многих людей совпадает какой-либо один характерный признак. Но достоверно опознать человека возможно лишь в том случае, если взять все эти измерения в совокупности. Сами подумайте, много ли из ваших друзей обладают сразу двумя одинаковыми отличительными особенностями?
И довольно неожиданно эта теория Хьюитта получила наглядное подтверждение чуть ли не у меня дома.
В старом здании, где я снимал квартиру и где находилась контора Хьюитта, на нижних этажах располагались разнообразные офисы, а над ними – сдаваемые внаем меблированные апартаменты. Под самой крышей находилась квартира, которую занимал толстый мужчина средних лет по имени Фоггатт. Я уже довольно долго жил в этом доме, прежде чем мне довелось узнать, как его зовут, из случайного замечания домоправительницы, поскольку ни на дверной табличке, ни в общем списке жильцов, вывешенном внизу у крыльца, его имени не было.
Судя по всему, у мистера Фоггатта было мало друзей, но он вел жизнь, настолько приближенную к роскошной, насколько может себе позволить старый холостяк, снимающий меблированную квартиру. На верхний этаж частенько доставлялись ящики с шампанским, и я не раз видел, как наверх несли такие картины, что в сердце бедного журналиста просыпалась болезненная алчность.
Человеком он был не слишком приятным. Как я уже сказал, Фоггатт был полным, и у него была неприятная манера вытягивать вперед голову и вытаращиваться такими круглыми и выпуклыми глазами, какие можно встретить разве что у рыб. В целом он производил впечатление человека довольно вульгарного, довольно бесцеремонного и не вызывающего доверия. Никаких привлекательных черт я в нем не находил. И вот этот человек был найден застреленным у себя в гостиной.
Случилось это так: в тот вечер мы с Хьюиттом ужинали вместе в клубе и затем вернулись ко мне на квартиру, чтобы в спокойной обстановке покурить и потолковать обо всем, что первым придет в голову. Днем мне удалось выгодно приобрести на распродаже две партии книг, в каждой из которых таилось сокровище. Так мы и сидели, беседуя и просматривая эти книги, когда внезапно раздался громкий выстрел. Стреляли явно в нашем здании. Секунду мы прислушивались, но ничего больше так и не услышали, и затем Хьюитт сказал, что выстрел произвели из пистолета. Пистолеты были не таким уж обычным явлением в меблированных апартаментах, поэтому я поднялся и вышел на лестницу.
На следующем вверх лестничном пролете стояла перепуганная миссис Клейтон, наша домоправительница. Она сказала, что выстрел донесся из комнат мистера Фоггатта. Миссис Клейтон думала, что он мог случайно выстрелить из пистолета, который обычно лежал у него на каминной полке. Мы поднялись наверх, и она постучала в дверь мистера Фоггатта.
Ответа не последовало. Сквозь полукруглое окошко над дверью просачивался свет, из чего миссис Клейтон заключила, что мистер Фоггатт должен быть у себя. Мы постучали погромче и позвали его по имени, но никакого ответа так и не получили. Дверь была заперта на замок, и когда домоправительница попыталась открыть ее своим собственным ключом, обнаружилось, что ключ жильца вставлен в замок с той стороны. Миссис Клейтон немедленно решила, что «произошла какая-то неприятность» и разволновалась еще больше. В конце концов Хьюитту пришлось вскрыть дверь кочергой.
Миссис Клейтон оказалась права. В гостиной тихо и неподвижно сидел мистер Фоггатт, низко склонившись над столом. На голове у него виднелась рана, а рядом лежал большой револьвер армейского образца. Домоправительница слабо вскрикнула и кинулась к лестнице.
- Скорее, Бретт! – воскликнул Хьюитт. – Приведите доктора и полицейского.
Я прыжками сбежал вниз по лестнице, перекрывая по пол-пролета за раз. «Прежде всего», – думал я, – «надо позвать доктора. Возможно, что мистер Фоггатт еще жив.» Но мне не удалось вспомнить ни одного доктора, живущего поблизости, поэтому я побежал в другую сторону от Стрэнда*, где с большей вероятностью можно было отыскать доктора, но с меньшей – полицейского. Пять минут у меня ушло на то, чтобы найти врача, после того, как меня ввел в заблуждение красный фонарь семейного пансиона, и еще пять, чтобы вернуться домой вместе с полицейским.
*Стрэнд – одна из центральных улиц Лондона (прим. переводчика).
Фоггатт был мертв. Исходя из следов сажи и других обстоятельств, доктор сделал вывод, что он сам застрелился из револьвера. Никто не мог выйти из гостиной через входную дверь, потому что ему пришлось бы пройти по лестнице мимо меня, запертая изнутри дверь также делала это предположение невозможным. В комнате было два окна, оба плотно закрыты. Одно окно запиралось на задвижку, а у второго задвижка была сломана – и разлом был старым. Окно находилось на высоте почти пятидесяти футов, а то и больше, над землей, и на стене не было никаких выступов, за которые можно было бы зацепиться рукой или ногой. Окна в других комнатах были заперты на задвижки. Все указывало на самоубийство – или на один из тех несчастных случаев, что могут произойти с людьми, неосторожно обращающимися с оружием. Вскоре в комнатах убитого обосновалась полиция и нас выпроводили прочь.
Мы заглянули в кухню домоправительницы, где дочь миссис Клейтон приводила ее в чувство джином, разбавленным водой.
- Вы не должны так огорчаться, миссис Клейтон, - сказал Хьюитт. – Иначе что станет со всеми нами? Доктор полагает, что произошел несчастный случай.
Он достал маленькую бутылочку с машинным маслом для швейных машинок и передал ее дочери, поблагодарив за одолжение.
* * *
Совсем мало фактов было представлено на дознании. Раздался выстрел, затем нашли тело – вот практически все изложенные обстоятельства. Ни друзья, ни родственники убитого так и не объявились. Затем выступил доктор, заявив, что вероятно произошел несчастный случай или самоубийство, полиция склонялась к тому же мнению. В комнате не нашли ничего, что могло бы свидетельствовать о присутствии в ней постороннего. В то же время бумаги покойного, его банковская книжка и другие документы удостоверяли, что он был весьма состоятельным человеком, не имеющим видимых причин для самоубийства. Полиции не удалось разыскать родственников или друзей, более близких, чем случайные знакомые, приятели по клубу и так далее. Суд присяжных вынес вердикт, что смерть мистера Фоггатта произошла вследствие несчастного случая.
- Итак, Бретт, – спросил меня Хьюитт спустя некоторое время, – Что вы думаете о вердикте?
Я ответил, что вынесенный вердикт можно считать одним из наиболее обоснованных и что он не противоречит здравому смыслу.
- Да, – согласился Хьюитт, – возможно, что не противоречит. С точки зрения присяжных, исходя из предоставленных им данных, их заключение выглядит вполне обоснованным. И, несмотря на все это, мистер Фоггатт не застрелился. В него стрелял довольно высокий, молодой мужчина в прекрасной физической форме, возможно моряк, но в любом случае, человек, активно занимающийся спортом – и я думаю, что смогу опознать этого мужчину, если увижу.
- Но откуда вам это стало известно?
- Из простейших рассуждений, которые вы и сами можете запросто проделать.
- В таком случае, почему же вы не высказали их на дознании?
- Дружище, кому нужны на дознаниях рассуждения и домыслы? Все, что им требуется, это свидетельские показания, улики. Если бы я выследил убийцу, тогда, конечно же, мне следовало бы сообщить в полицию. Собственно говоря, полицейские и сами могли увидеть и понять столько же, сколько и я – а может даже и больше. Знаете, они ведь не выкладывают все сразу на дознании. Это им ни к чему.
- Но если вы правы, как же этот человек покинул комнату?
- Мы почти пришли домой. Давайте посмотрим на здание с другой стороны. Как мы знаем, он не мог выйти через входную дверь на лестничную площадку, камин тоже отпадает – в тот вечер в нем горел сильный огонь; значит покинуть комнату этот человек мог только через окно. И только одно окно дает такую возможность – со сломанной задвижкой, так как все остальные были заперты изнутри. Следовательно, он вышел через то окно со сломанной задвижкой.
- Но каким образом? До земли почти пятьдесят футов.
- Да, конечно. Но почему вы упорно настаиваете на том, что единственный способ покинуть комнату через окно - это спуститься вниз на землю? Поглядите наверх. Окно расположено на самом верхнем этаже и имеет очень широкий подоконник. Над окном ничего нет, кроме плоской поверхности щипца*, но справа в футе-двух от верхнего края окна заканчивается водосточная труба. Заметьте, что она сделана не из свинца, а из прочного железа, и поддерживается прочным железным кронштейном. Если высокий человек станет на подоконник, придерживаясь левой рукой за стену, он сможет дотянуться правой рукой до водосточной трубы. Я измерял расстояние от кончиков пальцев ног до пальцев рук, у высокого человека при полном растяжении оно составляет семь футов и три дюйма. Спортсмен или моряк мог бы, слегка подпрыгнув, ухватиться за трубу и подтянуть себя на крышу. Вы скажете, что он должен находиться в очень хорошей физической форме, быть очень ловким и хладнокровным. Таким он и был. И эти самые признаки нам помогут, потому что они сужают границы поисков. Мы знаем, какого человека нам надо искать – поскольку мы знаем, что он был в той комнате (я в этом уверен), и мы знаем, что уйти оттуда он мог лишь предложенным мной способом, ведь все другие невозможны, кроме этого одного, каким бы сложным трюком он ни казался. И то, что он закрыл за собой окно на такой высоте от земли, также подтверждает его хладнокровие и ловкость.
*Щипец – верхняя часть торцевой стены здания, ограниченная двумя скатами крыши и не отделённая снизу карнизом (прим. переводчика)
Все это было весьма очевидным, но на главный вопрос ответа так и не прозвучало.
- Вы утверждаете, что в комнате был еще один человек, – сказал я. – Но откуда вам это стало известно?
- Как я уже сказал, из очевидных умозаключений. Попробуйте отгадать, как я пришел к такому выводу. Вы любите упоминать о своем интересе к моей работе и о внимании, с которым вы следите за ней. Мы вместе были в той комнате, и вы видели все то же, что и я. Воскресите в памяти эту картину и подумайте о разных мелочах, разбросанных повсюду, и о том, какое отношение они могут иметь к делу. Быстрый осмотр места происшествия - это первая неотъемлемая часть моей работы. Например, вы заметили газету?»
- Да, на полу лежала вечерняя газета, но я не осмотрел ее.
- Заметили что-нибудь еще?
- На столе стоял графин с виски, взятый из подставки на серванте, и один бокал. Что, кстати, – добавил я, - выглядит так, будто там был лишь один человек.
- Что же, возможно, так оно и выглядит, хотя вряд ли данное наблюдение можно считать веским. Продолжайте!
- На серванте также стояла ваза с фруктами, а рядом с ней тарелка с ореховой скорлупой, надкусанным яблоком, щипцами для колки орехов и еще, кажется, с апельсиновой кожурой. В комнате была также расставлена самая обыкновенная мебель, но у стола стоял только один стул, тот, на котором сидел Фоггатт. Вот все, что я успел заметить. Подождите – там на столе еще была пепельница и рядом лежала частично выкуренная сигара, но только одна.
- Отлично–отлично, память у вас прекрасная и наблюдательность тоже. Вы все рассмотрели, все запомнили. Уверен, что теперь вы и сами догадались, как я узнал, что другой человек только что покинул комнату?
- Нет, не догадался, разве что в пепельнице был еще один сорт пепла.
- Безусловно хорошее предположение, но нет, там был пепел только одного вида сигар. А помните ли вы, что я сделал после того, как полиция выдворила нас из квартиры?
- Кажется, вы возвратили бутылочку с машинным маслом дочери домоправительницы.
- Верно. Ну что, вы поняли намек? Теперь-то вам все ясно?
- Нет, ничего мне не ясно.
- Тогда я не буду вам ничего объяснять; вы этого не заслужили. Думайте и не упоминайте более при мне этот случай, пока хоть что-то не поймете. Факты смотрят вам в лицо; вы их видите, вы их запомнили и в то же самое время не поняли. Я не буду поощрять ваше разгильдяйство, мой друг, объясняя вам то, в чем вы и сами разобрались бы, если бы захотели. До свидания; я ухожу. У меня тут есть дело, которым я никак не могу пренебречь.
- Разве вы не собираетесь дальше заниматься убийством Фоггатта?
Хьюитт пожал плечами.
- Я не полицейский, – ответил он. – Это дело находится в хороших руках. Конечно, если кто-нибудь попросит меня заняться им по работе, я не откажусь. Случай очень интересный, но я не могу пренебрегать своей основной работой ради него. Разумеется, я буду смотреть в оба, и память у меня хорошая. Бывает, что рыба сама плывет тебе в руки. В таких случаях я – честный гражданин и всегда готов помочь закону. Au revoir!*»
* Au revoir! - (франц.) До свидания! (прим. переводчика)
* * *
Я сам довольно занятый человек, поэтому не стал слишком долго возиться с загадкой Хьюитта. Собственно говоря, сколько я не ломал над ней голову, мне так и не удалось найти решение. Спустя неделю после дознания я ушел в отпуск (в течении последних пяти лет мне приходилось каждый день писать по вечерней передовице для газеты), поэтому мы не виделись с Хьюиттом шесть недель. После моего возвращения, когда от моего отпуска оставалось еще несколько дней, мы с Хьюиттом отправились поужинать в ресторан Луццатти, на Ковентри-стрит.
- В последнее время я сюда часто захожу, – сказал Хьюитт. – Здесь хорошо кормят. Нет, только не за этот столик... – он схватил меня за руку, когда я двинулся к свободному столику. – Сдается мне, что там сквозит. - И он провел меня к длинному столу, за которым уже сидел темноволосый, стройный и (насколько можно было разглядеть) высокий молодой человек, после чего занял место напротив него.
Едва мы уселись, как Хьюитт немедленно разразился бурным потоком слов, рассуждая на тему, касающуюся велосипедного спорта. Поскольку наша предыдущая беседа была посвящена вопросам литературы, и я никогда раньше не замечал за Хьюиттом ни малейшего интереса к велосипедам, все это меня изрядно удивило. Однако, у меня, как у любого газетчика, пишущего на свободные темы, имелось некоторое представление о предмете, поэтому я смог кое-как поддержать беседу. Чем дальше мы углублялись в разговор, тем более заинтересованным становилось лицо молодого человека, сидящего напротив. Это был довольно красивый мужчина, со смуглой, но очень чистой кожей. Однако жесткий и грозный взгляд его, а также выступающие скулы и квадратные челюсти придавали ему довольно непривлекательный вид. Но чем дольше разглагольствовал Хьюитт, тем сильнее смягчалось лицо нашего соседа.
- Конечно, – говорил Хьюитт. – И в нынешние времена найдется немало сильных велогонщиков, но я о них не такого высокого мнения, как о забытых спортсменах, выступавших пять, десять и пятнадцать лет тому назад. Я считаю, что Осмонд превосходит любого из современных гонщиков, и многие из них с трудом смогли бы победить Фернивалля, будь он в своей лучшей форме. А взять бедного старину Кортиса – право же, я уверен, что с ним никто не сравнится. Никому не удалось превзойти Кортиса, кроме – позвольте-ка – кажется, кто-то один раз обогнал Кортиса, но кто же это был? Не могу вспомнить.
- Лайлес, – сказал молодой человек напротив, быстро взглянув на Хьюитта.
- Ах, да... Лайлес, Чарли Лайлес. Кажется, это случилось на чемпионате?
- Да, в 1880 году он выиграл в заезде на одну милю. Зато Кортис победил на других трёх дистанциях.
- Точно. Я видел как Кортис впервые побил рекорд на 2,46 мили. – И Хьюитт тут же пустился в пространные рассуждения о двухколесных и трехколесных велосипедах, рекордах, велогонщиках, Хиллире, Сайнере, Ноэле Уиттинге, Тайлерсоне и Эппльярде – рассуждения, которые вызвали у нашего визави немалое оживление, в то время как я чувствовал себя лишним.
Наш новый друг, похоже, сам был в прошлом именитым велогонщиком, и он, по просьбе Хьюитта, показал изящную золотую медаль, подвешенную на цепочку для часов. Медаль эта была получена, объяснил он нам, когда велосипеды были высокими, а дорожки – плохими, и когда лицо каждого велосипедиста несло на себе отметины многочисленных падений. На лбу нашего соседа красовался шрам, бывший, по его словам, результатом такого падения на дорожку, кроме того, в этой аварии он лишился двух зубов и сломал еще несколько. И точно, брешь между зубами была хорошо заметна, когда он улыбался.
В это время официант принес фрукты, и молодой человек взял яблоко. Щипцы для орехов и фруктовый нож лежали на нашей стороне вазы, и Хьюитт повернул ее к нему, предлагая нож.
- Нет, спасибо, – ответил тот. – Я никогда не чищу неиспорченные яблоки, только протираю. Это заблуждение, что надо чистить яблоки, разве что толстокожие иностранные сорта.
И он с хрустом откусил от яблока, как кусают мальчишки и спортсмены. Затем молодой человек повернулся, чтобы заказать кофе, но официант стоял к нему спиной, поэтому ему пришлось окликнуть официанта дважды. К моему неописуемому удивлению, как только он отвернулся, Хьюитт быстро протянул руку, схватил недоеденное яблоко с тарелки молодого человека, сунул его в карман и тут же с рассеянным видом уставился на купидона, нарисованного на потолке.
Наш сосед вернулся к своей тарелке, с подозрением поглядел на нее, затем на скатерть и, наконец, бросил острый взгляд на Хьюитта. Тем не менее, он ничего не сказал, но неторопливо допил свой кофе, спокойно поглядывая на детектива, оплатил счет и ушел.
Хьюитт сразу же вскочил, подхватил зонтик, оставленный у столика, и кинулся следом. Но добежав до двери, он столкнулся с нашим соседом, который внезапно вернулся.
- Кажется, это ваш зонтик? – спросил Хьюитт, протягивая ему зонтик.
- Да, благодарю вас, – ответил мужчина, но в его глазах появилась былая жесткость, и, как я заметил, он снова крепко стиснул челюсти. Наш бывший сосед по столику повернулся и вышел, а Хьюитт вернулся ко мне:
– Заплатите по счету и возвращайтесь домой, а я приду позже. Я должен выследить этого человека – это касается дела Фоггатта.
Хьюитт ушел, и я услышал, как по мостовой загрохотали кэбы, сначала один, следом другой.
Я заплатил по счету и вернулся домой. Хьюитт объявился только в десять вечера, забежав по пути ко мне в свою контору.
- Мистер Сидней Мэйсон, – сказал он. – Джентльмен, которому завтра придется побеседовать с полицией по поводу убийства Фоггатта. Очень умный человек, я и не могу припомнить, когда еще встречал таких умных людей. Ему дважды едва не удалось обвести меня вокруг пальца нынче вечером.
- Да, - продолжил Хьюитт. - Он был так любезен, что показал мне свою золотую медаль, на обратной стороне которой я и прочитал его имя. Но боюсь, что он надул меня с адресом. Понятно, что он заподозрил меня и специально оставил зонтик, чтобы проверить, замечу ли я это обстоятельство и воспользуюсь ли им, чтобы проследить за ним. Я так торопился, что попался в расставленную ловушку. Мэйсон уехал из ресторана в кэбе, и я тоже взял кэб. Ну и заставил же он меня потаскаться за ним по всему вечернему Лондону, думаю, оба кэбмена неплохо на нас наварились. В конце концов он зашел в дом, адрес которого я, конечно же, записал, но боюсь, что он там не живет. Он слишком умен для того, чтобы привести меня в свое логово; но полиции наверняка удастся узнать что-нибудь о нем в том доме, куда он вошел – и, как я подозреваю, – вышел через заднюю дверь. Кстати, вы так и не отгадали нехитрую задачку, каким образом я установил, что произошло убийство? Сейчас-то вам уже все понятно?»
- Это как-то связано с яблоком, которое вы украли?
- Как-то связано? Да еще как связано, простофиля вы этакий. Вы напали на след; однако, нам придется снова позаимствовать машинное масло у миссис Клейтон. Слушайте же. В тот вечер, когда мы вломились в комнату Фоггатта, вы заметили ореховую скорлупу и надкушенное яблоко на тарелке, и запомнили их. И в то же время вы не смогли понять, что этот огрызок яблока может оказаться важной уликой. Конечно, я и не ожидал, что вы сделаете те же выводы, что и я, потому что у меня были десять минут, чтобы осмотреть это яблоко и сделать с ним то, что я сделал. Но вы, по меньшей мере, могли бы заподозрить в нем улику.
Прежде всего, яблоко было белым. Надкусанное яблоко, как вы должно быть замечали, темнеет на срезе с течением времени. Разные сорта яблок темнеют с разной скоростью и потемнение всегда начинается от сердцевины. Это одна из тех двадцати тысяч крошечных деталей, которые мало кто заметит, но которые весьма полезны для человека моей профессии. Ранетка темнеет довольно быстро. Яблоко на тарелке, насколько я могу судить, было Ньютон Пиппином, сортом, который начинает темнеть около сердцевинки минут через двадцать–тридцать, а остальная часть темнеет еще через четверть часа. Когда я увидел яблоко, оно было белым, и только у сердцевины начало немного темнеть. Вывод – двадцать или тридцать минут тому назад кто-то откусил от этого яблока; вывод, поддержанный тем фактом, что яблоко было недоедено.
Я осмотрел яблоко и обнаружил, что на нем остались следы довольно нестандартных зубов. Пока вы бегали за доктором, я смазал откусанное место машинным маслом и спустился в контору, где у меня всегда лежит немного алебастра на всякий случай. Затем я сделал слепок наиболее четкого отпечатка зубов. Я вернул яблоко на тарелку, чтобы полиция тоже смогла изучить его, если сочтет нужным. По виду моего слепка было ясно, что у человека, откусившего от яблока, не хватает верхнего и нижнего зубов, расположенных рядом, но необязательно напротив друг друга. Все остальные зубы были на месте, но кривые и неодинаковые по размеру. В то же время, у убитого была великолепная вставная челюсть с ровными и острыми зубами. Я понятно излагаю?
- Вполне! Продолжайте!
- Следует отметить и другие факты – незначительные, но указывающие в одном направлении. Например, человек возраста Фоггатта, как правило, не станет откусывать от яблока, как школьник, а отрежет кусочек. Отсюда следует, что яблоко кусал крепкий молодой человек. Я уже объяснял вам, когда мы изучали окно Фоггатта, как пришел к выводу, что это был высокий, физически развитый мужчина, спортсмен и, возможно, моряк. Очевидно, что это не было ограблением, поскольку в комнате ничего не тронули и убийству предшествовала дружеская беседа – гость ел яблоко и пил . Не могу сказать, заметила ли полиция те же самые улики, что и я. Если этим делом занимаются лучшие следователи, то они могли заметить. Но на поверхностный взгляд, это дело кажется несомненным несчастным случаем или самоубийством, так что, возможно, его ведет не самый лучший следователь полиции.
Повторюсь, что после дознания я больше не возвращался к этому делу, но продолжал поглядывать по сторонам. Мне был нужен высокий, молодой мужчина, сильный и физически активный, с неровными зубами. У него должны были отсутствовать один нижний зуб слева и один верхний зуб, чуть левее нижнего. Возможно, что я уже встречал этого человека у нас в доме (у меня хорошая память на лица).
Незадолго до вашего возвращения из отпуска, я встретил в ресторане Луццатти молодого человека, который уже попадался мне на глаза рядом с нашим домом. Высокий, физически развитый мужчина и прочее, но я был занят с клиентом и не смог уделить ему достаточно внимания. Кроме того, я не веду это дело и вокруг хватает высоких, физически развитых молодых людей, поэтому я не стал особо утруждаться. Но сегодня, заметив в ресторане того же самого молодого человека, я не преминул воспользоваться возможностью, чтобы познакомиться с ним поближе.»
- Вам определенно удалось вызвать его на разговор.
- О, да, велосипедистов разговорить ничего не стоит. Проще всего вытянуть на разговор новичков, следом за ними идут ветераны. Если вы имеете дело со спортивным, физически развитым человеком со слегка сутулыми плечами, у которого может оказаться медаль на часовой цепочке, то вряд ли прогадаете, завязав с ним беседу о велогонках. Мне довольно быстро удалось расшевелить его, я смог прочитать имя на медали и даже рассмотреть его зубы – более того, он сам заговорил о них. Итак, если посмотреть вокруг, то можно увидеть сразу несколько высоких молодых людей атлетического телосложения, среди которых будут и потерявшие несколько зубов. Но тут передо мной сидел мужчина, высокий, спортивный, у которого отсутствовали как раз два зуба – один сверху и другой снизу, слева, причем верхний чуть левее нижнего! Мелочи, указывающие в одном и том же направлении, стали важными фактами. Более того, его остальные зубы были весьма нестандартными и, насколько я могу припомнить, в высшей степени совпадали с моим алебастровым слепком.
Он извлек из кармана кусок алебастра, дюйма три длиной. На слепке отпечатался рельеф, напоминающий два ряда из шести или восьми неровных зубов, причем в верхнем и в нижнем рядах отсутствовало по зубу как раз в том положении, о котором говорил мой друг. Он продолжил:
- Этих фактов оказалось достаточно, чтобы я заинтересовался молодым человеком. Впрочем, он сам предоставил мне великолепную возможность, когда отвернулся, положив яблоко на тарелку (которое он ел неочищенным, помните! – еще одна важная мелочь). Боюсь, что с моей стороны это было совсем невежливым, да и в нем могли пробудиться подозрения, но я не смог противиться искушению украсть яблоко. Да, я это сделал, и вот оно перед нами.
Он достал из кармана яблоко и приложил его к куску алебастра. И верхний и нижний ряды зубов на яблоке прекрасно совместились со слепком.
- Видите, все совпадает, – заметил Хьюитт. – Один только внимательный осмотр зубов предоставил нам доказательство, но оно столь же веское, как его подпись или отпечаток пальца. Нельзя найти двух человек, которые оставляли бы одинаковые следы зубов, и не имеет значения, достаточно четкие отпечатки или нет. Вот, кстати, масло миссис Клейтон. Мы сделаем еще один слепок с этого яблока и сравним их.
Он смазал яблоко машинным маслом, покрыл его алебастром, затем полил его водой из кружки и быстро снял затвердевший слепок. Части, соответствующие откусанным частям яблока, конечно же, были разными, но что касается следов от зубов, оттиски были одинаковыми.
- Думаю, этого хватит, – сказал Хьюитт. – Завтра утром, Бретт, я положу эти оттиски в маленький сверток и отправлю его на Боу-стрит.
- Но достаточное ли это доказательство?
- Для полиции вполне достаточное. Я даю им человека, а все остальное – его перемещения в тот день и тому подобное – всего лишь дело сыска. В любом случае, это работа для полиции.
* * *
На следующее утро едва я успел приступить к завтраку, как появился Хьюитт и положил на стол передо мной длинное письмо.
- Это от нашего вчерашнего друга, – сказал он. – Прочтите его.
Письмо было без даты и сразу, без вступления, переходило к делу:
«Г-ну Мартину Хьюитту
Сэр, должен выразить свое восхищение ловкостью, которую вы продемонстрировали сегодня вечером, с целью узнать мое имя. В этот вечер мне удалось отправить вас по ложному адресу, впрочем, уверен, что сейчас, когда вы читаете эти строки, вы уже нашли его в Юридическом Справочнике, поскольку я являюсь дипломированным адвокатом. Тем не менее, это мало чем вам поможет, поскольку я удаляюсь за пределы вашей досягаемости, несмотря на ваши способности к розыску. Я хорошо знаю вас в лицо, и, возможно, с моей стороны было весьма неразумным вступить в разговор с вами. Но в тот момент я и не догадывался, насколько рискую, особенно после вашего малоинформативного выступления в качестве свидетеля на дознании о смерти того негодяя, которого я застрелил.
Ваша довольно неучтивая конфискация яблока поначалу привела меня в изумление – более того, я даже немного сомневался, действительно ли вы его взяли, но это было первым предостережением о том, что вы затеяли против меня какую-то игру, хотя я не мог объяснить себе смысла вашего поступка. Впоследствии я припомнил, что отказавшись от выпивки, взял яблоко в ту самую ночь, когда негодяй нашел свой заслуженный конец. Отсюда я заключил, что вы собирались каким-то образом сравнить огрызки этих двух яблок, хотя я и не осмеливаюсь оценить глубину вашей детективной системы. Однако, я многое слышал о делах, которые вы расследовали, и искренне восхищаюсь вашей проницательностью. Я сам считаюсь довольно проницательным человеком, но должен признать, что даже если мне и удалось в некоторой степени противостоять вам этим вечером, то мне до вас далеко.
Мне ничего неизвестно ни о том, кто поручил вам расследовать это дело, ни о том, до какой степени вы осведомлены о моих взаимоотношениях с той тварью, которую я убил. Однако я отношусь к вам с достаточным уважением, чтобы постараться обелить себя в ваших глазах, поэтому воспользуюсь парой свободных часов, дабы предоставить вам полное объяснение случившемуся и убедить вас в том, что я не закоренелый преступник. Признаю, что характер у меня вспыльчивый и раздражительный, и даже теперь я не могу забыть о том преступлении, к которому привела меня моя вспыльчивость – потому что, строго говоря, это преступление. Тем не менее, ведь это был Фоггатт, тот, кто сделал из моего отца вора и привел его к постыдной кончине. Это был Фоггатт, который убил мою мать, да, именно убил, потому что она скончалась из-за разбитого сердца. Если бы не эти обстоятельства, я бы мало обеспокоился тем, что он был также вором и лицемером.
Я плохо помню отца. Боюсь, что он был во многих отношениях слабым и неприспособленным к жизни человеком. У него не было деловой хватки – фактически, он совсем не разбирался в сложных деловых вопросах, которыми ему приходилось заниматься. Фоггатт же был непревзойденным знатоком всех хитростей финансового мошенничества в области акций и акционерных компаний, которые одним помогают сколотить состояние, а других разоряют. Однако Фоггатт не мог самостоятельно вести дела, вследствие крупного финансового краха, в котором он оказался замешан несколько лет тому назад и который сделал его отверженным в деловых кругах. И вот при таких обстоятельствах он был тайным и неофициальным партнером моего отца, который якобы в одиночку вел свой бизнес. Бедный, простодушный человек полностью руководствовался указаниями Фоггатта, разбираясь в деле столь же мало, словно какой-нибудь школьник. Заключаемые им сделки вели от малого к большому и, к сожалению, от чести к бесчестью.
Мой отец полностью доверился опыту и знаниям Фоггатта, ежедневно следуя его указаниям, конфиденциально полученным накануне. Он покупал и продавал ценные бумаги, подписывая все, что требовалось подписать, взяв на себя все обязательства, поскольку официально считалось, что он работает в одиночку, в то время как Фоггатт, прячась в тени, присваивал себе большую часть полученной прибыли. В немногих словах, мой несчастный и недальновидный отец был простой марионеткой в руках этого хитроумного негодяя, который исподтишка руководил всеми делами, не неся при этом никакой ответственности. По меньшей мере три компании, которые учредил мой отец, лопнули. Слово «мошенничество» было написано крупными буквами на всей этой истории. Фоггатт скрылся с нечестно заработанными деньгами, а моему отцу предстояло в одиночку встретиться с разорением, бесчестьем и тюрьмой. От начала и до конца он и только он один нёс ответственность за все случившееся. Не осталось ни малейшего свидетельства участия Фоггатта в этом деле и ни малейшей надежды для моего отца избежать западни, в которую он угодил. Через три года тюремного заключения он скончался, покинутый человеком, воспользовавшимся его простодушием – скончался с разбитым сердцем, не перенеся позора.
Но в то время я ничего об этом не знал. Я помню, как будучи маленьким мальчиком, снова и снова расспрашивал мать, почему отец не живет с нами дома, как отцы других мальчиков – тем самым невольно вонзая кинжал в ее нежное сердце. По моим самым ранним, так же как и самым поздним воспоминаниям, моя мать была бледной, заплаканной женщиной, крайне неохотно отпускающей меня от себя.
Мало-помалу мне стала известна причина ее печали, потому что другого наперсника, кроме меня, у нее не было, и, боюсь, что это оказало влияние на мой характер, поскольку первое, что я помню в связи с этим делом - это свои детские планы убить столовым ножом дурного человека, из-за которого плачет моя мать.
Но одно мне так и не удалось узнать – как зовут того дурного человека. Я становился старше и раз за разом требовал назвать его имя, но моя мать всегда отказывалась, кротко напоминая, что отмщение находится в руках свыше.
Мне было семнадцать лет, когда моя мать умерла. Я уверен, что только ее сильная привязанность ко мне и желание убедиться, что моя жизнь складывается благополучно, помогали ей продержаться все эти годы. Позже я обнаружил, что все эти трудные годы, еле сводя концы с концами, она ухитрилась накопить немного денег – достаточно, как подтвердилось позже, чтобы позволить мне сдать экзамены на юриста с великодушной помощью бывших юрисконсультов моего отца, которые приняли меня на работу стажером и отнеслись ко мне со всей добротой.
Большая часть последующих лет не имеет касательства к обсуждаемому вопросу. Я работал секретарем адвоката в фирме моих благодетелей и впоследствии получил там же должность юриста. Все служащие конторы, следуя воле моей матери, тщательно скрывали от меня любые сведения о человеке, разрушившим жизни моих родителей. Мне довелось познакомиться с ним в Клифтон-клубе, куда меня привел один из моих знакомых, но в тот момент я не понял причины странной неловкости этого человека. Неделей позже я зашел по делам в здание, где расположена ваша контора (мне часто приходилось здесь бывать), чтобы встретиться с адвокатом, офис которого расположен этажом выше. На лестнице я чуть не столкнулся с мистером Фоггаттом. Он побледнел и уставился на меня с тревогой, причину которой я не мог понять, и спросил, не его ли я ищу.
- Нет, – ответил я, - я и не знал, что вы здесь живете. У меня тут дела. Вам нехорошо?
Он оглядел меня довольно подозрительно и ответил, что ему нездоровится.
После этого я встречался с ним еще два-три раза и с каждой встречей его отношение ко мне становилось все более дружеским: довольно подобострастным, льстивым и, в некотором роде, несколько неприглядным – что неприятно само по себе, но вдвойне неприятно в общении с человеком, годящимся вам в отцы. Но я по прежнему относился к нему довольно учтиво. В одну из таких встреч он пригласил меня к себе домой, где похвастался превосходной картиной, которую он недавно приобрел, и как бы случайно заметил, поднимая револьвер с каминной полки:
- Как видите, я готов встретить любого нежеланного гостя у себя в логове! Ха! Ха!
Полагая, что он, конечно же, подразумевает грабителя, я, однако, не мог не удивиться тому, с какой принужденностью и неискренностью он рассмеялся. Когда мы спускались по лестнице, Фоггатт сказал:
– Полагаю, теперь мы знаем друг друга достаточно хорошо, мистер Мэйсон? Буду рад любой возможности оказать вам помощь в вашей карьере. Я понимаю, с какими трудностями сталкивается начинающий юрист, ха! ха!
И снова раздался тот же натужный смешок, а затем он нервно продолжил:
– Как насчет того, чтобы завтра вечером заглянуть ко мне, может быть, я смогу кое-что вам предложить? Согласны?
Я согласился, недоумевая про себя, что это может быть за предложение. Возможно, что этот эксцентричный пожилой джентльмен искренне хотел оказать мне услугу, и его неловкость была всего лишь обычной деликатностью, призванной побороть стеснительность. У меня было не так много друзей, чтобы отказываться от возможности завести еще одного друга. Как знать, возможно, он действительно собирался сделать мне деловое предложение.
Я пришел и был встречен с такой сердечностью, что даже тогда она показалась мне довольно несдержанной. Мы посидели немного, разговаривая о том о сем, и я начал задаваться вопросом, когда же мистер Фоггатт перейдет к более интересной для меня теме. Несколько раз он предлагал мне вино и сигару, но многолетние физические тренировки привили мне отвращение к подобному времяпровождению, и я отказался. Наконец он перешел к деловому разговору. Он высказал опасения, что мне будет нелегко сделать профессиональную карьеру в Англии, но, как он слышал, в некоторых колониях – например, в Южной Африке – перед начинающими юристами раскрывались блестящие перспективы.
- Если вы решите уехать, – сказал он, – то можно не сомневаться, что даже с незначительной суммой денег такой умный человек, как вы, очень быстро обзаведется великолепной практикой. Или сможет купить долю в хорошей, устоявшейся фирме. Я с радостью вручу вам пятьсот фунтов и даже больше, если эта сумма покажется вам неудовлетворительной...
Я был в полном ошеломлении. С чего бы этот человек, который, в сущности, меня совсем не знает, будет предлагать мне пятьсот фунтов или даже больше, если «эта сумма покажется мне неудовлетворительной»? В конце концов, я джентльмен, и у меня есть чувство собственного достоинства. Между тем, он продолжал бессвязно убеждать меня, пока с его губ не соскользнула фраза, которая меня просто громом поразила.
- Мне бы хотелось, чтобы вы не держали на меня зла из-за прошлого. Ваша покойная мать – ваша незабвенная покойная мать… боюсь… была незаслуженно подозрительна… я уверен – так было лучше для всех… ваш отец всегда высоко ценил...
Я отодвинул свой стул и встал перед ним. Этот лебезящий подлец, выдавливающий из своих сухих губ слова, и был тем самым вором, кто сделал вора из моего отца и привел обоих моих родителей к жалкой кончине! Все было ясно. Эта тварь тряслась от страха, даже не догадываясь, что я знать не знаю, кто он такой, и пыталась подкупить меня – выкупить за пятьсот фунтов мои воспоминания об умершей матери – за те самые пятьсот фунтов, которые он обманом заставил моего отца украсть для него! Я не сказал ни слова. Но воспоминания о полной страданий жизни, что вела моя мать, и это последнее оскорбление овладели мной и разожгли злобу. Однако я искренне верю, что даже в ту минуту одно лишь слово раскаяния и одна лишь нота сожаления могли бы спасти его. Но Фоггатт только отводил глаза и, запинаясь, бормотал о незаслуженных подозрениях и злом умысле. Я не стал его перебивать. Он продолжал бессвязно оправдываться, а затем поднял глаза и, увидев мое лицо, застыл, окаменев от ужаса. Я схватил револьвер с каминной полки, прицелился в голову и застрелил его на месте.
Сейчас я сам удивляюсь охватившему меня тогда хладнокровию. Взяв шляпу, я направился было к двери, но с лестницы уже доносились голоса. Дверь была заперта изнутри и я не стал ее открывать. Я вернулся в комнату и бесшумно открыл окно. Под окном зиял черный глубокий провал, а стена над окном была совершенно ровной, но чуть в стороне, там, где крыша накрывала скат щипца, заканчивалась железная водосточная труба, закрепленная на железном кронштейне. Передо мной был только один путь. Я взобрался на подоконник, вышел наружу и плотно закрыл за собой окно, в то время как в дверь прихожей уже стучались. Стоя на краю подоконника и держась одной рукой за откос оконного проема, я дотянулся до трубы, раскачался на ней и рывком перекинул себя на крышу. Мне пришлось перелезть через несколько крыш, прежде чем на примыкающей улице я заметил ремонтируемый дом с приставленной к нему лестницей. Несмотря на то, что спереди к лестнице были привязаны доски, я воспользовался случаем и спустился на землю.
Я взял на себя труд написать это письмо, чтобы вы (поскольку мне известно, что вы единственный человек, кроме меня, кому известен убийца Фоггатта) могли с его помощью дать справедливую оценку степени моей виновности.
Мне неизвестно, как много из того, что я сообщил вам, вы уже знаете сами. Я не сомневаюсь, что неправ, что я ожесточен и отвратителен, но я излагаю факты, как они есть. Вы рассматриваете это дело, конечно же, со своей точки зрения, а я – со своей. И я помню свою мать!
Надеюсь, что вы простите чудаковатого уродца – позволим себе сказать, преступника – который выбрал в наперсники человека, выслеживающего его.
С вашего позволения, сэр, ваш покорный слуга
Сидней Мэйсон.»
Я прочитал это поразительное письмо и вернул его Хьюитту.
- Ну и как оно вам? – спросил он меня.
- Мэйсон производит впечатление человека с характером, – ответил я. – И он определенно не глуп. Если его рассказ правдив, мир не много потерял в лице Фоггатта.
- Совершенно точно. Если рассказ правдив. Лично я склонен верить ему.
- В какое почтовое отделение сдали это письмо?
- Его не отправляли по почте. Его положили в конверте без марки в мой почтовый ящик. Мэйсон сам это сделал ночью. Бумага: – продолжил Хьюитт, - произведена на фабрике в Мейдстоне, линованная, формата 13 на 16 дюймов. Конверт: голубой, служебной формы. Водяные знаки Пири. И конверт, и бумага вполне обычные, без особых примет.
- Как вы думаете, куда он уехал?
- Узнать это невозможно. Кто-то мог бы подумать, что под выражением «за пределы вашей досягаемости, несмотря на ваши способности к розыску» он подразумевал самоубийство, но я думаю, что он не из той породы. Нет, на этот вопрос ответа не найти. Наверняка что-то станет известно в результате поисков по его последнему месту жительства, но, когда такой человек говорит, что вряд ли вы его найдете, то не рассчитывайте на легкую работу. Его мнение нельзя не принять во внимание.
- Что вы будете делать с письмом?
- Положу его в посылку для полиции вместе со слепками. Правосудие должно торжествовать, невзирая на эмоции. Что касается яблока, то, если полиция позволит, я подарю его вам. Храните его где-нибудь в качестве напоминания о вашей полной неспособности анализировать свои наблюдения, проявленной в этом деле, и поглядывайте на него, когда почувствуете, что ваша самонадеянность растет. Это вас излечит.
* * *
Вот и вся история про высохшую и почти окаменевшую половинку яблока, хранящуюся в моем кабинете вместе с разнообразными древними орудиями из кремня и парочкой изящных древнеримских ваз. Мы так больше ничего не услышали о мистере Сиднее Мэйсоне. Полиция рыла носом землю, но ей не удалось напасть на его след. В его комнатах ничего не было тронуто, и ничто не указывало на подготовку к отъезду. Он исчез, не оставив даже намека на свои намерения.
- Если бы я искал мужчину, – говорил он, – о котором мне было бы известно только то, что он страдал косоглазием, имел родинку на правой руке и хромал, и затем встретил человека, отвечающего первому признаку, то один этот признак вряд ли привел бы меня к цели, поскольку тысячи людей страдают косоглазием. Однако, если бы я заметил у того же самого человека родинку на правой руке, то значение этих двух отличительных признаков для моих поисков немедленно возросло бы в сто, а то и тысячу раз. Порознь они мало что дают, но вместе значат многое. Ценность улик не просто удваивается – она выросла бы в два раза только лишь в том случае, если бы половина всех косоглазых мужчин имели родинки на правой руке; тогда как в действительности совпадение этих признаков встречается примерно у двоих из десяти тысяч. Две мелкие детали, указывающие в одном и том же направлении, становятся весьма сильным свидетельством. И если тот мужчина в дополнение ко всему еще и прохромает мимо нас, эта хромота (еще одна незначительная деталь), подкрепленная другими факторами, возведет весь набор признаков в ранг практической достоверности. Например бертильонова система идентификации человека, это ведь не что иное, как суммирование мелких, незначительных признаков, верно? Тысячи людей имеют одинаковый рост, у тысяч из них один и тот же размер ноги и еще тысячи обладают одинаковым обхватом головы – у многих людей совпадает какой-либо один характерный признак. Но достоверно опознать человека возможно лишь в том случае, если взять все эти измерения в совокупности. Сами подумайте, много ли из ваших друзей обладают сразу двумя одинаковыми отличительными особенностями?
И довольно неожиданно эта теория Хьюитта получила наглядное подтверждение чуть ли не у меня дома.
В старом здании, где я снимал квартиру и где находилась контора Хьюитта, на нижних этажах располагались разнообразные офисы, а над ними – сдаваемые внаем меблированные апартаменты. Под самой крышей находилась квартира, которую занимал толстый мужчина средних лет по имени Фоггатт. Я уже довольно долго жил в этом доме, прежде чем мне довелось узнать, как его зовут, из случайного замечания домоправительницы, поскольку ни на дверной табличке, ни в общем списке жильцов, вывешенном внизу у крыльца, его имени не было.
Судя по всему, у мистера Фоггатта было мало друзей, но он вел жизнь, настолько приближенную к роскошной, насколько может себе позволить старый холостяк, снимающий меблированную квартиру. На верхний этаж частенько доставлялись ящики с шампанским, и я не раз видел, как наверх несли такие картины, что в сердце бедного журналиста просыпалась болезненная алчность.
Человеком он был не слишком приятным. Как я уже сказал, Фоггатт был полным, и у него была неприятная манера вытягивать вперед голову и вытаращиваться такими круглыми и выпуклыми глазами, какие можно встретить разве что у рыб. В целом он производил впечатление человека довольно вульгарного, довольно бесцеремонного и не вызывающего доверия. Никаких привлекательных черт я в нем не находил. И вот этот человек был найден застреленным у себя в гостиной.
Случилось это так: в тот вечер мы с Хьюиттом ужинали вместе в клубе и затем вернулись ко мне на квартиру, чтобы в спокойной обстановке покурить и потолковать обо всем, что первым придет в голову. Днем мне удалось выгодно приобрести на распродаже две партии книг, в каждой из которых таилось сокровище. Так мы и сидели, беседуя и просматривая эти книги, когда внезапно раздался громкий выстрел. Стреляли явно в нашем здании. Секунду мы прислушивались, но ничего больше так и не услышали, и затем Хьюитт сказал, что выстрел произвели из пистолета. Пистолеты были не таким уж обычным явлением в меблированных апартаментах, поэтому я поднялся и вышел на лестницу.
На следующем вверх лестничном пролете стояла перепуганная миссис Клейтон, наша домоправительница. Она сказала, что выстрел донесся из комнат мистера Фоггатта. Миссис Клейтон думала, что он мог случайно выстрелить из пистолета, который обычно лежал у него на каминной полке. Мы поднялись наверх, и она постучала в дверь мистера Фоггатта.
Ответа не последовало. Сквозь полукруглое окошко над дверью просачивался свет, из чего миссис Клейтон заключила, что мистер Фоггатт должен быть у себя. Мы постучали погромче и позвали его по имени, но никакого ответа так и не получили. Дверь была заперта на замок, и когда домоправительница попыталась открыть ее своим собственным ключом, обнаружилось, что ключ жильца вставлен в замок с той стороны. Миссис Клейтон немедленно решила, что «произошла какая-то неприятность» и разволновалась еще больше. В конце концов Хьюитту пришлось вскрыть дверь кочергой.
Миссис Клейтон оказалась права. В гостиной тихо и неподвижно сидел мистер Фоггатт, низко склонившись над столом. На голове у него виднелась рана, а рядом лежал большой револьвер армейского образца. Домоправительница слабо вскрикнула и кинулась к лестнице.
- Скорее, Бретт! – воскликнул Хьюитт. – Приведите доктора и полицейского.
Я прыжками сбежал вниз по лестнице, перекрывая по пол-пролета за раз. «Прежде всего», – думал я, – «надо позвать доктора. Возможно, что мистер Фоггатт еще жив.» Но мне не удалось вспомнить ни одного доктора, живущего поблизости, поэтому я побежал в другую сторону от Стрэнда*, где с большей вероятностью можно было отыскать доктора, но с меньшей – полицейского. Пять минут у меня ушло на то, чтобы найти врача, после того, как меня ввел в заблуждение красный фонарь семейного пансиона, и еще пять, чтобы вернуться домой вместе с полицейским.
*Стрэнд – одна из центральных улиц Лондона (прим. переводчика).
Фоггатт был мертв. Исходя из следов сажи и других обстоятельств, доктор сделал вывод, что он сам застрелился из револьвера. Никто не мог выйти из гостиной через входную дверь, потому что ему пришлось бы пройти по лестнице мимо меня, запертая изнутри дверь также делала это предположение невозможным. В комнате было два окна, оба плотно закрыты. Одно окно запиралось на задвижку, а у второго задвижка была сломана – и разлом был старым. Окно находилось на высоте почти пятидесяти футов, а то и больше, над землей, и на стене не было никаких выступов, за которые можно было бы зацепиться рукой или ногой. Окна в других комнатах были заперты на задвижки. Все указывало на самоубийство – или на один из тех несчастных случаев, что могут произойти с людьми, неосторожно обращающимися с оружием. Вскоре в комнатах убитого обосновалась полиция и нас выпроводили прочь.
Мы заглянули в кухню домоправительницы, где дочь миссис Клейтон приводила ее в чувство джином, разбавленным водой.
- Вы не должны так огорчаться, миссис Клейтон, - сказал Хьюитт. – Иначе что станет со всеми нами? Доктор полагает, что произошел несчастный случай.
Он достал маленькую бутылочку с машинным маслом для швейных машинок и передал ее дочери, поблагодарив за одолжение.
* * *
Совсем мало фактов было представлено на дознании. Раздался выстрел, затем нашли тело – вот практически все изложенные обстоятельства. Ни друзья, ни родственники убитого так и не объявились. Затем выступил доктор, заявив, что вероятно произошел несчастный случай или самоубийство, полиция склонялась к тому же мнению. В комнате не нашли ничего, что могло бы свидетельствовать о присутствии в ней постороннего. В то же время бумаги покойного, его банковская книжка и другие документы удостоверяли, что он был весьма состоятельным человеком, не имеющим видимых причин для самоубийства. Полиции не удалось разыскать родственников или друзей, более близких, чем случайные знакомые, приятели по клубу и так далее. Суд присяжных вынес вердикт, что смерть мистера Фоггатта произошла вследствие несчастного случая.
- Итак, Бретт, – спросил меня Хьюитт спустя некоторое время, – Что вы думаете о вердикте?
Я ответил, что вынесенный вердикт можно считать одним из наиболее обоснованных и что он не противоречит здравому смыслу.
- Да, – согласился Хьюитт, – возможно, что не противоречит. С точки зрения присяжных, исходя из предоставленных им данных, их заключение выглядит вполне обоснованным. И, несмотря на все это, мистер Фоггатт не застрелился. В него стрелял довольно высокий, молодой мужчина в прекрасной физической форме, возможно моряк, но в любом случае, человек, активно занимающийся спортом – и я думаю, что смогу опознать этого мужчину, если увижу.
- Но откуда вам это стало известно?
- Из простейших рассуждений, которые вы и сами можете запросто проделать.
- В таком случае, почему же вы не высказали их на дознании?
- Дружище, кому нужны на дознаниях рассуждения и домыслы? Все, что им требуется, это свидетельские показания, улики. Если бы я выследил убийцу, тогда, конечно же, мне следовало бы сообщить в полицию. Собственно говоря, полицейские и сами могли увидеть и понять столько же, сколько и я – а может даже и больше. Знаете, они ведь не выкладывают все сразу на дознании. Это им ни к чему.
- Но если вы правы, как же этот человек покинул комнату?
- Мы почти пришли домой. Давайте посмотрим на здание с другой стороны. Как мы знаем, он не мог выйти через входную дверь на лестничную площадку, камин тоже отпадает – в тот вечер в нем горел сильный огонь; значит покинуть комнату этот человек мог только через окно. И только одно окно дает такую возможность – со сломанной задвижкой, так как все остальные были заперты изнутри. Следовательно, он вышел через то окно со сломанной задвижкой.
- Но каким образом? До земли почти пятьдесят футов.
- Да, конечно. Но почему вы упорно настаиваете на том, что единственный способ покинуть комнату через окно - это спуститься вниз на землю? Поглядите наверх. Окно расположено на самом верхнем этаже и имеет очень широкий подоконник. Над окном ничего нет, кроме плоской поверхности щипца*, но справа в футе-двух от верхнего края окна заканчивается водосточная труба. Заметьте, что она сделана не из свинца, а из прочного железа, и поддерживается прочным железным кронштейном. Если высокий человек станет на подоконник, придерживаясь левой рукой за стену, он сможет дотянуться правой рукой до водосточной трубы. Я измерял расстояние от кончиков пальцев ног до пальцев рук, у высокого человека при полном растяжении оно составляет семь футов и три дюйма. Спортсмен или моряк мог бы, слегка подпрыгнув, ухватиться за трубу и подтянуть себя на крышу. Вы скажете, что он должен находиться в очень хорошей физической форме, быть очень ловким и хладнокровным. Таким он и был. И эти самые признаки нам помогут, потому что они сужают границы поисков. Мы знаем, какого человека нам надо искать – поскольку мы знаем, что он был в той комнате (я в этом уверен), и мы знаем, что уйти оттуда он мог лишь предложенным мной способом, ведь все другие невозможны, кроме этого одного, каким бы сложным трюком он ни казался. И то, что он закрыл за собой окно на такой высоте от земли, также подтверждает его хладнокровие и ловкость.
*Щипец – верхняя часть торцевой стены здания, ограниченная двумя скатами крыши и не отделённая снизу карнизом (прим. переводчика)
Все это было весьма очевидным, но на главный вопрос ответа так и не прозвучало.
- Вы утверждаете, что в комнате был еще один человек, – сказал я. – Но откуда вам это стало известно?
- Как я уже сказал, из очевидных умозаключений. Попробуйте отгадать, как я пришел к такому выводу. Вы любите упоминать о своем интересе к моей работе и о внимании, с которым вы следите за ней. Мы вместе были в той комнате, и вы видели все то же, что и я. Воскресите в памяти эту картину и подумайте о разных мелочах, разбросанных повсюду, и о том, какое отношение они могут иметь к делу. Быстрый осмотр места происшествия - это первая неотъемлемая часть моей работы. Например, вы заметили газету?»
- Да, на полу лежала вечерняя газета, но я не осмотрел ее.
- Заметили что-нибудь еще?
- На столе стоял графин с виски, взятый из подставки на серванте, и один бокал. Что, кстати, – добавил я, - выглядит так, будто там был лишь один человек.
- Что же, возможно, так оно и выглядит, хотя вряд ли данное наблюдение можно считать веским. Продолжайте!
- На серванте также стояла ваза с фруктами, а рядом с ней тарелка с ореховой скорлупой, надкусанным яблоком, щипцами для колки орехов и еще, кажется, с апельсиновой кожурой. В комнате была также расставлена самая обыкновенная мебель, но у стола стоял только один стул, тот, на котором сидел Фоггатт. Вот все, что я успел заметить. Подождите – там на столе еще была пепельница и рядом лежала частично выкуренная сигара, но только одна.
- Отлично–отлично, память у вас прекрасная и наблюдательность тоже. Вы все рассмотрели, все запомнили. Уверен, что теперь вы и сами догадались, как я узнал, что другой человек только что покинул комнату?
- Нет, не догадался, разве что в пепельнице был еще один сорт пепла.
- Безусловно хорошее предположение, но нет, там был пепел только одного вида сигар. А помните ли вы, что я сделал после того, как полиция выдворила нас из квартиры?
- Кажется, вы возвратили бутылочку с машинным маслом дочери домоправительницы.
- Верно. Ну что, вы поняли намек? Теперь-то вам все ясно?
- Нет, ничего мне не ясно.
- Тогда я не буду вам ничего объяснять; вы этого не заслужили. Думайте и не упоминайте более при мне этот случай, пока хоть что-то не поймете. Факты смотрят вам в лицо; вы их видите, вы их запомнили и в то же самое время не поняли. Я не буду поощрять ваше разгильдяйство, мой друг, объясняя вам то, в чем вы и сами разобрались бы, если бы захотели. До свидания; я ухожу. У меня тут есть дело, которым я никак не могу пренебречь.
- Разве вы не собираетесь дальше заниматься убийством Фоггатта?
Хьюитт пожал плечами.
- Я не полицейский, – ответил он. – Это дело находится в хороших руках. Конечно, если кто-нибудь попросит меня заняться им по работе, я не откажусь. Случай очень интересный, но я не могу пренебрегать своей основной работой ради него. Разумеется, я буду смотреть в оба, и память у меня хорошая. Бывает, что рыба сама плывет тебе в руки. В таких случаях я – честный гражданин и всегда готов помочь закону. Au revoir!*»
* Au revoir! - (франц.) До свидания! (прим. переводчика)
* * *
Я сам довольно занятый человек, поэтому не стал слишком долго возиться с загадкой Хьюитта. Собственно говоря, сколько я не ломал над ней голову, мне так и не удалось найти решение. Спустя неделю после дознания я ушел в отпуск (в течении последних пяти лет мне приходилось каждый день писать по вечерней передовице для газеты), поэтому мы не виделись с Хьюиттом шесть недель. После моего возвращения, когда от моего отпуска оставалось еще несколько дней, мы с Хьюиттом отправились поужинать в ресторан Луццатти, на Ковентри-стрит.
- В последнее время я сюда часто захожу, – сказал Хьюитт. – Здесь хорошо кормят. Нет, только не за этот столик... – он схватил меня за руку, когда я двинулся к свободному столику. – Сдается мне, что там сквозит. - И он провел меня к длинному столу, за которым уже сидел темноволосый, стройный и (насколько можно было разглядеть) высокий молодой человек, после чего занял место напротив него.
Едва мы уселись, как Хьюитт немедленно разразился бурным потоком слов, рассуждая на тему, касающуюся велосипедного спорта. Поскольку наша предыдущая беседа была посвящена вопросам литературы, и я никогда раньше не замечал за Хьюиттом ни малейшего интереса к велосипедам, все это меня изрядно удивило. Однако, у меня, как у любого газетчика, пишущего на свободные темы, имелось некоторое представление о предмете, поэтому я смог кое-как поддержать беседу. Чем дальше мы углублялись в разговор, тем более заинтересованным становилось лицо молодого человека, сидящего напротив. Это был довольно красивый мужчина, со смуглой, но очень чистой кожей. Однако жесткий и грозный взгляд его, а также выступающие скулы и квадратные челюсти придавали ему довольно непривлекательный вид. Но чем дольше разглагольствовал Хьюитт, тем сильнее смягчалось лицо нашего соседа.
- Конечно, – говорил Хьюитт. – И в нынешние времена найдется немало сильных велогонщиков, но я о них не такого высокого мнения, как о забытых спортсменах, выступавших пять, десять и пятнадцать лет тому назад. Я считаю, что Осмонд превосходит любого из современных гонщиков, и многие из них с трудом смогли бы победить Фернивалля, будь он в своей лучшей форме. А взять бедного старину Кортиса – право же, я уверен, что с ним никто не сравнится. Никому не удалось превзойти Кортиса, кроме – позвольте-ка – кажется, кто-то один раз обогнал Кортиса, но кто же это был? Не могу вспомнить.
- Лайлес, – сказал молодой человек напротив, быстро взглянув на Хьюитта.
- Ах, да... Лайлес, Чарли Лайлес. Кажется, это случилось на чемпионате?
- Да, в 1880 году он выиграл в заезде на одну милю. Зато Кортис победил на других трёх дистанциях.
- Точно. Я видел как Кортис впервые побил рекорд на 2,46 мили. – И Хьюитт тут же пустился в пространные рассуждения о двухколесных и трехколесных велосипедах, рекордах, велогонщиках, Хиллире, Сайнере, Ноэле Уиттинге, Тайлерсоне и Эппльярде – рассуждения, которые вызвали у нашего визави немалое оживление, в то время как я чувствовал себя лишним.
Наш новый друг, похоже, сам был в прошлом именитым велогонщиком, и он, по просьбе Хьюитта, показал изящную золотую медаль, подвешенную на цепочку для часов. Медаль эта была получена, объяснил он нам, когда велосипеды были высокими, а дорожки – плохими, и когда лицо каждого велосипедиста несло на себе отметины многочисленных падений. На лбу нашего соседа красовался шрам, бывший, по его словам, результатом такого падения на дорожку, кроме того, в этой аварии он лишился двух зубов и сломал еще несколько. И точно, брешь между зубами была хорошо заметна, когда он улыбался.
В это время официант принес фрукты, и молодой человек взял яблоко. Щипцы для орехов и фруктовый нож лежали на нашей стороне вазы, и Хьюитт повернул ее к нему, предлагая нож.
- Нет, спасибо, – ответил тот. – Я никогда не чищу неиспорченные яблоки, только протираю. Это заблуждение, что надо чистить яблоки, разве что толстокожие иностранные сорта.
И он с хрустом откусил от яблока, как кусают мальчишки и спортсмены. Затем молодой человек повернулся, чтобы заказать кофе, но официант стоял к нему спиной, поэтому ему пришлось окликнуть официанта дважды. К моему неописуемому удивлению, как только он отвернулся, Хьюитт быстро протянул руку, схватил недоеденное яблоко с тарелки молодого человека, сунул его в карман и тут же с рассеянным видом уставился на купидона, нарисованного на потолке.
Наш сосед вернулся к своей тарелке, с подозрением поглядел на нее, затем на скатерть и, наконец, бросил острый взгляд на Хьюитта. Тем не менее, он ничего не сказал, но неторопливо допил свой кофе, спокойно поглядывая на детектива, оплатил счет и ушел.
Хьюитт сразу же вскочил, подхватил зонтик, оставленный у столика, и кинулся следом. Но добежав до двери, он столкнулся с нашим соседом, который внезапно вернулся.
- Кажется, это ваш зонтик? – спросил Хьюитт, протягивая ему зонтик.
- Да, благодарю вас, – ответил мужчина, но в его глазах появилась былая жесткость, и, как я заметил, он снова крепко стиснул челюсти. Наш бывший сосед по столику повернулся и вышел, а Хьюитт вернулся ко мне:
– Заплатите по счету и возвращайтесь домой, а я приду позже. Я должен выследить этого человека – это касается дела Фоггатта.
Хьюитт ушел, и я услышал, как по мостовой загрохотали кэбы, сначала один, следом другой.
Я заплатил по счету и вернулся домой. Хьюитт объявился только в десять вечера, забежав по пути ко мне в свою контору.
- Мистер Сидней Мэйсон, – сказал он. – Джентльмен, которому завтра придется побеседовать с полицией по поводу убийства Фоггатта. Очень умный человек, я и не могу припомнить, когда еще встречал таких умных людей. Ему дважды едва не удалось обвести меня вокруг пальца нынче вечером.
- Да, - продолжил Хьюитт. - Он был так любезен, что показал мне свою золотую медаль, на обратной стороне которой я и прочитал его имя. Но боюсь, что он надул меня с адресом. Понятно, что он заподозрил меня и специально оставил зонтик, чтобы проверить, замечу ли я это обстоятельство и воспользуюсь ли им, чтобы проследить за ним. Я так торопился, что попался в расставленную ловушку. Мэйсон уехал из ресторана в кэбе, и я тоже взял кэб. Ну и заставил же он меня потаскаться за ним по всему вечернему Лондону, думаю, оба кэбмена неплохо на нас наварились. В конце концов он зашел в дом, адрес которого я, конечно же, записал, но боюсь, что он там не живет. Он слишком умен для того, чтобы привести меня в свое логово; но полиции наверняка удастся узнать что-нибудь о нем в том доме, куда он вошел – и, как я подозреваю, – вышел через заднюю дверь. Кстати, вы так и не отгадали нехитрую задачку, каким образом я установил, что произошло убийство? Сейчас-то вам уже все понятно?»
- Это как-то связано с яблоком, которое вы украли?
- Как-то связано? Да еще как связано, простофиля вы этакий. Вы напали на след; однако, нам придется снова позаимствовать машинное масло у миссис Клейтон. Слушайте же. В тот вечер, когда мы вломились в комнату Фоггатта, вы заметили ореховую скорлупу и надкушенное яблоко на тарелке, и запомнили их. И в то же время вы не смогли понять, что этот огрызок яблока может оказаться важной уликой. Конечно, я и не ожидал, что вы сделаете те же выводы, что и я, потому что у меня были десять минут, чтобы осмотреть это яблоко и сделать с ним то, что я сделал. Но вы, по меньшей мере, могли бы заподозрить в нем улику.
Прежде всего, яблоко было белым. Надкусанное яблоко, как вы должно быть замечали, темнеет на срезе с течением времени. Разные сорта яблок темнеют с разной скоростью и потемнение всегда начинается от сердцевины. Это одна из тех двадцати тысяч крошечных деталей, которые мало кто заметит, но которые весьма полезны для человека моей профессии. Ранетка темнеет довольно быстро. Яблоко на тарелке, насколько я могу судить, было Ньютон Пиппином, сортом, который начинает темнеть около сердцевинки минут через двадцать–тридцать, а остальная часть темнеет еще через четверть часа. Когда я увидел яблоко, оно было белым, и только у сердцевины начало немного темнеть. Вывод – двадцать или тридцать минут тому назад кто-то откусил от этого яблока; вывод, поддержанный тем фактом, что яблоко было недоедено.
Я осмотрел яблоко и обнаружил, что на нем остались следы довольно нестандартных зубов. Пока вы бегали за доктором, я смазал откусанное место машинным маслом и спустился в контору, где у меня всегда лежит немного алебастра на всякий случай. Затем я сделал слепок наиболее четкого отпечатка зубов. Я вернул яблоко на тарелку, чтобы полиция тоже смогла изучить его, если сочтет нужным. По виду моего слепка было ясно, что у человека, откусившего от яблока, не хватает верхнего и нижнего зубов, расположенных рядом, но необязательно напротив друг друга. Все остальные зубы были на месте, но кривые и неодинаковые по размеру. В то же время, у убитого была великолепная вставная челюсть с ровными и острыми зубами. Я понятно излагаю?
- Вполне! Продолжайте!
- Следует отметить и другие факты – незначительные, но указывающие в одном направлении. Например, человек возраста Фоггатта, как правило, не станет откусывать от яблока, как школьник, а отрежет кусочек. Отсюда следует, что яблоко кусал крепкий молодой человек. Я уже объяснял вам, когда мы изучали окно Фоггатта, как пришел к выводу, что это был высокий, физически развитый мужчина, спортсмен и, возможно, моряк. Очевидно, что это не было ограблением, поскольку в комнате ничего не тронули и убийству предшествовала дружеская беседа – гость ел яблоко и пил . Не могу сказать, заметила ли полиция те же самые улики, что и я. Если этим делом занимаются лучшие следователи, то они могли заметить. Но на поверхностный взгляд, это дело кажется несомненным несчастным случаем или самоубийством, так что, возможно, его ведет не самый лучший следователь полиции.
Повторюсь, что после дознания я больше не возвращался к этому делу, но продолжал поглядывать по сторонам. Мне был нужен высокий, молодой мужчина, сильный и физически активный, с неровными зубами. У него должны были отсутствовать один нижний зуб слева и один верхний зуб, чуть левее нижнего. Возможно, что я уже встречал этого человека у нас в доме (у меня хорошая память на лица).
Незадолго до вашего возвращения из отпуска, я встретил в ресторане Луццатти молодого человека, который уже попадался мне на глаза рядом с нашим домом. Высокий, физически развитый мужчина и прочее, но я был занят с клиентом и не смог уделить ему достаточно внимания. Кроме того, я не веду это дело и вокруг хватает высоких, физически развитых молодых людей, поэтому я не стал особо утруждаться. Но сегодня, заметив в ресторане того же самого молодого человека, я не преминул воспользоваться возможностью, чтобы познакомиться с ним поближе.»
- Вам определенно удалось вызвать его на разговор.
- О, да, велосипедистов разговорить ничего не стоит. Проще всего вытянуть на разговор новичков, следом за ними идут ветераны. Если вы имеете дело со спортивным, физически развитым человеком со слегка сутулыми плечами, у которого может оказаться медаль на часовой цепочке, то вряд ли прогадаете, завязав с ним беседу о велогонках. Мне довольно быстро удалось расшевелить его, я смог прочитать имя на медали и даже рассмотреть его зубы – более того, он сам заговорил о них. Итак, если посмотреть вокруг, то можно увидеть сразу несколько высоких молодых людей атлетического телосложения, среди которых будут и потерявшие несколько зубов. Но тут передо мной сидел мужчина, высокий, спортивный, у которого отсутствовали как раз два зуба – один сверху и другой снизу, слева, причем верхний чуть левее нижнего! Мелочи, указывающие в одном и том же направлении, стали важными фактами. Более того, его остальные зубы были весьма нестандартными и, насколько я могу припомнить, в высшей степени совпадали с моим алебастровым слепком.
Он извлек из кармана кусок алебастра, дюйма три длиной. На слепке отпечатался рельеф, напоминающий два ряда из шести или восьми неровных зубов, причем в верхнем и в нижнем рядах отсутствовало по зубу как раз в том положении, о котором говорил мой друг. Он продолжил:
- Этих фактов оказалось достаточно, чтобы я заинтересовался молодым человеком. Впрочем, он сам предоставил мне великолепную возможность, когда отвернулся, положив яблоко на тарелку (которое он ел неочищенным, помните! – еще одна важная мелочь). Боюсь, что с моей стороны это было совсем невежливым, да и в нем могли пробудиться подозрения, но я не смог противиться искушению украсть яблоко. Да, я это сделал, и вот оно перед нами.
Он достал из кармана яблоко и приложил его к куску алебастра. И верхний и нижний ряды зубов на яблоке прекрасно совместились со слепком.
- Видите, все совпадает, – заметил Хьюитт. – Один только внимательный осмотр зубов предоставил нам доказательство, но оно столь же веское, как его подпись или отпечаток пальца. Нельзя найти двух человек, которые оставляли бы одинаковые следы зубов, и не имеет значения, достаточно четкие отпечатки или нет. Вот, кстати, масло миссис Клейтон. Мы сделаем еще один слепок с этого яблока и сравним их.
Он смазал яблоко машинным маслом, покрыл его алебастром, затем полил его водой из кружки и быстро снял затвердевший слепок. Части, соответствующие откусанным частям яблока, конечно же, были разными, но что касается следов от зубов, оттиски были одинаковыми.
- Думаю, этого хватит, – сказал Хьюитт. – Завтра утром, Бретт, я положу эти оттиски в маленький сверток и отправлю его на Боу-стрит.
- Но достаточное ли это доказательство?
- Для полиции вполне достаточное. Я даю им человека, а все остальное – его перемещения в тот день и тому подобное – всего лишь дело сыска. В любом случае, это работа для полиции.
* * *
На следующее утро едва я успел приступить к завтраку, как появился Хьюитт и положил на стол передо мной длинное письмо.
- Это от нашего вчерашнего друга, – сказал он. – Прочтите его.
Письмо было без даты и сразу, без вступления, переходило к делу:
«Г-ну Мартину Хьюитту
Сэр, должен выразить свое восхищение ловкостью, которую вы продемонстрировали сегодня вечером, с целью узнать мое имя. В этот вечер мне удалось отправить вас по ложному адресу, впрочем, уверен, что сейчас, когда вы читаете эти строки, вы уже нашли его в Юридическом Справочнике, поскольку я являюсь дипломированным адвокатом. Тем не менее, это мало чем вам поможет, поскольку я удаляюсь за пределы вашей досягаемости, несмотря на ваши способности к розыску. Я хорошо знаю вас в лицо, и, возможно, с моей стороны было весьма неразумным вступить в разговор с вами. Но в тот момент я и не догадывался, насколько рискую, особенно после вашего малоинформативного выступления в качестве свидетеля на дознании о смерти того негодяя, которого я застрелил.
Ваша довольно неучтивая конфискация яблока поначалу привела меня в изумление – более того, я даже немного сомневался, действительно ли вы его взяли, но это было первым предостережением о том, что вы затеяли против меня какую-то игру, хотя я не мог объяснить себе смысла вашего поступка. Впоследствии я припомнил, что отказавшись от выпивки, взял яблоко в ту самую ночь, когда негодяй нашел свой заслуженный конец. Отсюда я заключил, что вы собирались каким-то образом сравнить огрызки этих двух яблок, хотя я и не осмеливаюсь оценить глубину вашей детективной системы. Однако, я многое слышал о делах, которые вы расследовали, и искренне восхищаюсь вашей проницательностью. Я сам считаюсь довольно проницательным человеком, но должен признать, что даже если мне и удалось в некоторой степени противостоять вам этим вечером, то мне до вас далеко.
Мне ничего неизвестно ни о том, кто поручил вам расследовать это дело, ни о том, до какой степени вы осведомлены о моих взаимоотношениях с той тварью, которую я убил. Однако я отношусь к вам с достаточным уважением, чтобы постараться обелить себя в ваших глазах, поэтому воспользуюсь парой свободных часов, дабы предоставить вам полное объяснение случившемуся и убедить вас в том, что я не закоренелый преступник. Признаю, что характер у меня вспыльчивый и раздражительный, и даже теперь я не могу забыть о том преступлении, к которому привела меня моя вспыльчивость – потому что, строго говоря, это преступление. Тем не менее, ведь это был Фоггатт, тот, кто сделал из моего отца вора и привел его к постыдной кончине. Это был Фоггатт, который убил мою мать, да, именно убил, потому что она скончалась из-за разбитого сердца. Если бы не эти обстоятельства, я бы мало обеспокоился тем, что он был также вором и лицемером.
Я плохо помню отца. Боюсь, что он был во многих отношениях слабым и неприспособленным к жизни человеком. У него не было деловой хватки – фактически, он совсем не разбирался в сложных деловых вопросах, которыми ему приходилось заниматься. Фоггатт же был непревзойденным знатоком всех хитростей финансового мошенничества в области акций и акционерных компаний, которые одним помогают сколотить состояние, а других разоряют. Однако Фоггатт не мог самостоятельно вести дела, вследствие крупного финансового краха, в котором он оказался замешан несколько лет тому назад и который сделал его отверженным в деловых кругах. И вот при таких обстоятельствах он был тайным и неофициальным партнером моего отца, который якобы в одиночку вел свой бизнес. Бедный, простодушный человек полностью руководствовался указаниями Фоггатта, разбираясь в деле столь же мало, словно какой-нибудь школьник. Заключаемые им сделки вели от малого к большому и, к сожалению, от чести к бесчестью.
Мой отец полностью доверился опыту и знаниям Фоггатта, ежедневно следуя его указаниям, конфиденциально полученным накануне. Он покупал и продавал ценные бумаги, подписывая все, что требовалось подписать, взяв на себя все обязательства, поскольку официально считалось, что он работает в одиночку, в то время как Фоггатт, прячась в тени, присваивал себе большую часть полученной прибыли. В немногих словах, мой несчастный и недальновидный отец был простой марионеткой в руках этого хитроумного негодяя, который исподтишка руководил всеми делами, не неся при этом никакой ответственности. По меньшей мере три компании, которые учредил мой отец, лопнули. Слово «мошенничество» было написано крупными буквами на всей этой истории. Фоггатт скрылся с нечестно заработанными деньгами, а моему отцу предстояло в одиночку встретиться с разорением, бесчестьем и тюрьмой. От начала и до конца он и только он один нёс ответственность за все случившееся. Не осталось ни малейшего свидетельства участия Фоггатта в этом деле и ни малейшей надежды для моего отца избежать западни, в которую он угодил. Через три года тюремного заключения он скончался, покинутый человеком, воспользовавшимся его простодушием – скончался с разбитым сердцем, не перенеся позора.
Но в то время я ничего об этом не знал. Я помню, как будучи маленьким мальчиком, снова и снова расспрашивал мать, почему отец не живет с нами дома, как отцы других мальчиков – тем самым невольно вонзая кинжал в ее нежное сердце. По моим самым ранним, так же как и самым поздним воспоминаниям, моя мать была бледной, заплаканной женщиной, крайне неохотно отпускающей меня от себя.
Мало-помалу мне стала известна причина ее печали, потому что другого наперсника, кроме меня, у нее не было, и, боюсь, что это оказало влияние на мой характер, поскольку первое, что я помню в связи с этим делом - это свои детские планы убить столовым ножом дурного человека, из-за которого плачет моя мать.
Но одно мне так и не удалось узнать – как зовут того дурного человека. Я становился старше и раз за разом требовал назвать его имя, но моя мать всегда отказывалась, кротко напоминая, что отмщение находится в руках свыше.
Мне было семнадцать лет, когда моя мать умерла. Я уверен, что только ее сильная привязанность ко мне и желание убедиться, что моя жизнь складывается благополучно, помогали ей продержаться все эти годы. Позже я обнаружил, что все эти трудные годы, еле сводя концы с концами, она ухитрилась накопить немного денег – достаточно, как подтвердилось позже, чтобы позволить мне сдать экзамены на юриста с великодушной помощью бывших юрисконсультов моего отца, которые приняли меня на работу стажером и отнеслись ко мне со всей добротой.
Большая часть последующих лет не имеет касательства к обсуждаемому вопросу. Я работал секретарем адвоката в фирме моих благодетелей и впоследствии получил там же должность юриста. Все служащие конторы, следуя воле моей матери, тщательно скрывали от меня любые сведения о человеке, разрушившим жизни моих родителей. Мне довелось познакомиться с ним в Клифтон-клубе, куда меня привел один из моих знакомых, но в тот момент я не понял причины странной неловкости этого человека. Неделей позже я зашел по делам в здание, где расположена ваша контора (мне часто приходилось здесь бывать), чтобы встретиться с адвокатом, офис которого расположен этажом выше. На лестнице я чуть не столкнулся с мистером Фоггаттом. Он побледнел и уставился на меня с тревогой, причину которой я не мог понять, и спросил, не его ли я ищу.
- Нет, – ответил я, - я и не знал, что вы здесь живете. У меня тут дела. Вам нехорошо?
Он оглядел меня довольно подозрительно и ответил, что ему нездоровится.
После этого я встречался с ним еще два-три раза и с каждой встречей его отношение ко мне становилось все более дружеским: довольно подобострастным, льстивым и, в некотором роде, несколько неприглядным – что неприятно само по себе, но вдвойне неприятно в общении с человеком, годящимся вам в отцы. Но я по прежнему относился к нему довольно учтиво. В одну из таких встреч он пригласил меня к себе домой, где похвастался превосходной картиной, которую он недавно приобрел, и как бы случайно заметил, поднимая револьвер с каминной полки:
- Как видите, я готов встретить любого нежеланного гостя у себя в логове! Ха! Ха!
Полагая, что он, конечно же, подразумевает грабителя, я, однако, не мог не удивиться тому, с какой принужденностью и неискренностью он рассмеялся. Когда мы спускались по лестнице, Фоггатт сказал:
– Полагаю, теперь мы знаем друг друга достаточно хорошо, мистер Мэйсон? Буду рад любой возможности оказать вам помощь в вашей карьере. Я понимаю, с какими трудностями сталкивается начинающий юрист, ха! ха!
И снова раздался тот же натужный смешок, а затем он нервно продолжил:
– Как насчет того, чтобы завтра вечером заглянуть ко мне, может быть, я смогу кое-что вам предложить? Согласны?
Я согласился, недоумевая про себя, что это может быть за предложение. Возможно, что этот эксцентричный пожилой джентльмен искренне хотел оказать мне услугу, и его неловкость была всего лишь обычной деликатностью, призванной побороть стеснительность. У меня было не так много друзей, чтобы отказываться от возможности завести еще одного друга. Как знать, возможно, он действительно собирался сделать мне деловое предложение.
Я пришел и был встречен с такой сердечностью, что даже тогда она показалась мне довольно несдержанной. Мы посидели немного, разговаривая о том о сем, и я начал задаваться вопросом, когда же мистер Фоггатт перейдет к более интересной для меня теме. Несколько раз он предлагал мне вино и сигару, но многолетние физические тренировки привили мне отвращение к подобному времяпровождению, и я отказался. Наконец он перешел к деловому разговору. Он высказал опасения, что мне будет нелегко сделать профессиональную карьеру в Англии, но, как он слышал, в некоторых колониях – например, в Южной Африке – перед начинающими юристами раскрывались блестящие перспективы.
- Если вы решите уехать, – сказал он, – то можно не сомневаться, что даже с незначительной суммой денег такой умный человек, как вы, очень быстро обзаведется великолепной практикой. Или сможет купить долю в хорошей, устоявшейся фирме. Я с радостью вручу вам пятьсот фунтов и даже больше, если эта сумма покажется вам неудовлетворительной...
Я был в полном ошеломлении. С чего бы этот человек, который, в сущности, меня совсем не знает, будет предлагать мне пятьсот фунтов или даже больше, если «эта сумма покажется мне неудовлетворительной»? В конце концов, я джентльмен, и у меня есть чувство собственного достоинства. Между тем, он продолжал бессвязно убеждать меня, пока с его губ не соскользнула фраза, которая меня просто громом поразила.
- Мне бы хотелось, чтобы вы не держали на меня зла из-за прошлого. Ваша покойная мать – ваша незабвенная покойная мать… боюсь… была незаслуженно подозрительна… я уверен – так было лучше для всех… ваш отец всегда высоко ценил...
Я отодвинул свой стул и встал перед ним. Этот лебезящий подлец, выдавливающий из своих сухих губ слова, и был тем самым вором, кто сделал вора из моего отца и привел обоих моих родителей к жалкой кончине! Все было ясно. Эта тварь тряслась от страха, даже не догадываясь, что я знать не знаю, кто он такой, и пыталась подкупить меня – выкупить за пятьсот фунтов мои воспоминания об умершей матери – за те самые пятьсот фунтов, которые он обманом заставил моего отца украсть для него! Я не сказал ни слова. Но воспоминания о полной страданий жизни, что вела моя мать, и это последнее оскорбление овладели мной и разожгли злобу. Однако я искренне верю, что даже в ту минуту одно лишь слово раскаяния и одна лишь нота сожаления могли бы спасти его. Но Фоггатт только отводил глаза и, запинаясь, бормотал о незаслуженных подозрениях и злом умысле. Я не стал его перебивать. Он продолжал бессвязно оправдываться, а затем поднял глаза и, увидев мое лицо, застыл, окаменев от ужаса. Я схватил револьвер с каминной полки, прицелился в голову и застрелил его на месте.
Сейчас я сам удивляюсь охватившему меня тогда хладнокровию. Взяв шляпу, я направился было к двери, но с лестницы уже доносились голоса. Дверь была заперта изнутри и я не стал ее открывать. Я вернулся в комнату и бесшумно открыл окно. Под окном зиял черный глубокий провал, а стена над окном была совершенно ровной, но чуть в стороне, там, где крыша накрывала скат щипца, заканчивалась железная водосточная труба, закрепленная на железном кронштейне. Передо мной был только один путь. Я взобрался на подоконник, вышел наружу и плотно закрыл за собой окно, в то время как в дверь прихожей уже стучались. Стоя на краю подоконника и держась одной рукой за откос оконного проема, я дотянулся до трубы, раскачался на ней и рывком перекинул себя на крышу. Мне пришлось перелезть через несколько крыш, прежде чем на примыкающей улице я заметил ремонтируемый дом с приставленной к нему лестницей. Несмотря на то, что спереди к лестнице были привязаны доски, я воспользовался случаем и спустился на землю.
Я взял на себя труд написать это письмо, чтобы вы (поскольку мне известно, что вы единственный человек, кроме меня, кому известен убийца Фоггатта) могли с его помощью дать справедливую оценку степени моей виновности.
Мне неизвестно, как много из того, что я сообщил вам, вы уже знаете сами. Я не сомневаюсь, что неправ, что я ожесточен и отвратителен, но я излагаю факты, как они есть. Вы рассматриваете это дело, конечно же, со своей точки зрения, а я – со своей. И я помню свою мать!
Надеюсь, что вы простите чудаковатого уродца – позволим себе сказать, преступника – который выбрал в наперсники человека, выслеживающего его.
С вашего позволения, сэр, ваш покорный слуга
Сидней Мэйсон.»
Я прочитал это поразительное письмо и вернул его Хьюитту.
- Ну и как оно вам? – спросил он меня.
- Мэйсон производит впечатление человека с характером, – ответил я. – И он определенно не глуп. Если его рассказ правдив, мир не много потерял в лице Фоггатта.
- Совершенно точно. Если рассказ правдив. Лично я склонен верить ему.
- В какое почтовое отделение сдали это письмо?
- Его не отправляли по почте. Его положили в конверте без марки в мой почтовый ящик. Мэйсон сам это сделал ночью. Бумага: – продолжил Хьюитт, - произведена на фабрике в Мейдстоне, линованная, формата 13 на 16 дюймов. Конверт: голубой, служебной формы. Водяные знаки Пири. И конверт, и бумага вполне обычные, без особых примет.
- Как вы думаете, куда он уехал?
- Узнать это невозможно. Кто-то мог бы подумать, что под выражением «за пределы вашей досягаемости, несмотря на ваши способности к розыску» он подразумевал самоубийство, но я думаю, что он не из той породы. Нет, на этот вопрос ответа не найти. Наверняка что-то станет известно в результате поисков по его последнему месту жительства, но, когда такой человек говорит, что вряд ли вы его найдете, то не рассчитывайте на легкую работу. Его мнение нельзя не принять во внимание.
- Что вы будете делать с письмом?
- Положу его в посылку для полиции вместе со слепками. Правосудие должно торжествовать, невзирая на эмоции. Что касается яблока, то, если полиция позволит, я подарю его вам. Храните его где-нибудь в качестве напоминания о вашей полной неспособности анализировать свои наблюдения, проявленной в этом деле, и поглядывайте на него, когда почувствуете, что ваша самонадеянность растет. Это вас излечит.
* * *
Вот и вся история про высохшую и почти окаменевшую половинку яблока, хранящуюся в моем кабинете вместе с разнообразными древними орудиями из кремня и парочкой изящных древнеримских ваз. Мы так больше ничего не услышали о мистере Сиднее Мэйсоне. Полиция рыла носом землю, но ей не удалось напасть на его след. В его комнатах ничего не было тронуто, и ничто не указывало на подготовку к отъезду. Он исчез, не оставив даже намека на свои намерения.
Литературный перевод Dee.
© Данные материалы разрешается использовать с обязательным указанием авторства и ссылки на первоисточник (форум «Клуб любителей детектива»).
