Ellery Queen's Mystery Magazine (02.1954)

Ellery Queen's Mystery Magazine*

Публикация на языке оригинала*

    ОТ РЕДАКЦИИ ЖУРНАЛА:

    Обратите внимание, что все рассказы в этом выпуске журнала — НОВЫЕ. Никаких перепечаток.
    А какая редакционная политика вам больше по душе? Только новые рассказы. Или: половина рассказов новые (лучшие, что мы можем найти, и от лучших авторов), а другая половина — перепечатки (но большинство из них — "неизвестные" и представляющие из себя настоящие литературные открытия).
    Редакторы журнала будут глубоко благодарны каждому читателю, который окажется достаточно щедрым, чтобы прислать нам почтовую открытку с указанием своих предпочтений — новые истории или наполовину новые, наполовину старые.

Содержание

Десять историй, получивших призы:
✓ Баучер, Энтони:

The Girl who Married a Monster║Та девушка, что выходит за монстра*

✓ Марч, Уильям:

The Bird House║Птичий домик*

✓ Вигенд, Дэннис:

The Street of the Buzzards║Улица канюков*

✓ Шихан, Дэвид Винсент:

A G Is a G║Гонорар есть гонорар*

⍻ Говард, Хейден:

Pass the Bottle║———*

⍻ Бентли, Филлис:

Conversation at an Inn║———*

⍻ Дугласс, Дональд МакНатт:

The Ghost of Greenwich Village║———*

⍻ Вебер, Ральф Норман:

The Survivor║———*

⍻ Картер, Янгман:

London Nights’ Entertainment║———*

⍻ Попкин, Зельда:

Junie-No-Name║———*

ДЕТЕКТИВНЫЕ КРИМИНАЛЬНЫЕ РАССКАЗЫ

✓ Каннинг, Виктор:

Food for Thought║Обед на четверых*

✓ Викерс, Рой:

The Man Who Punished Himself║Тот, кто сам себя наказал*

Шерлокиана
⍻ Квин, Эллери:

Sherlock Holmes First Editions: A New and Revised Catalogue of the Queen Collection║———*

Э. Баучер: Та девушка, что выходит за монстра
  Предисловие: | +
   Удостоенный третьей премии рассказ "Девушка, которая вышла замуж за монстра" Энтони Баучера — заключительная (девятая) история о Нике Нобле, детективе-экстрасенсе, который всегда видит правду в вине. (подробнее о персонаже и весь цикл о Нобре — в этой теме). В наши дни, когда детективный роман часто занимает примерно 200 (плюс-минус) страниц, девять рассказов — это приличный объём для сборника рассказов. Возьмем на себя смелость посоветовать издателю произведений Баучера рассмотреть возможность издания цикла рассказов о Нике Ноубле в виде книги. Любое из классических названий рассказов подошло бы — "Приключения Ника Нобле" или "Досье Ника Нобле". Возможно, издатели предпочтут более нестандартное название — например, "Ноблевые эксперименты" или "Нобл оказывает услуги".

    КАЗАЛОСЬ, во всем этом деле с самого начала царила атмосфера вынужденной спешки. Дата свадьбы была назначена еще до официального объявления о помолвке; Дорин слезно умоляла Мари приехать в Голливуд и быть подружкой невесты; вечеринка по случаю помолвки была уже в разгаре, когда Мари вошла в дом; и, едва она успела принять душ и переодеться, как уже стояла рядом с кузиной Дорин — и ее представляли убийце.
    Не то чтобы в тот момент она знала это точно. Тогда — с одной из подруг Дорин, импровизирующей на пианино свадебный марш в стиле би-боп, и другой, пытающейся подогнать к нему текст в виде лимерика, и всеми остальными, болтающими "Дорогая!..", и "Но мой агент говорит...", и "Выпивка здесь такая классная", и "Прямая телетрансляция? Но, дорогая, как это необычно!" — тогда это было лишь забытым воспоминанием маленькой девочки, тщащимся зашевелиться на задворках ее сознания, и некими инстинктами девочки выросшей, чрезвычайно активными в передней части того же сознания. Позже, с помощью человека в сером и его странного друга с невидимой мухой, всему этому предстояло стать ужасно убедительным. Сейчас это было смутным и неопределенным — а оттого, быть может, особенно жутким.
    Мари готова была невзлюбить его. Дорин лишь годом старше ее (ей было 27), а выглядит годом младше; что-то таилось непристойное в мысли о том, что мужем ее станет человек за пятьдесят. Мари подготовилась к чему-то в стиле Питера
Арно*
Peter Arno (1904–1968) — американский карикатурист, отличавшийся угловато-шаржированным стилем работ.
и на мгновение испытала облегчение, обнаружив, что он такой обычный — просто еще один мужчина, вроде бакалейщика на углу... или нет, больше похож на аптекаря, того милаху, что был епископом у Святых последних
дней*
Имеются в виду мормоны, официальное название которых (точнее, наиболее крупной из мормонских конфессий) — Церковь Иисуса Христа Святых последних дней. Сами мормоны не любят, когда их именуют "мормонами", считая подобное название оскорбительным.
. И какое-то время приятно удивляло, что он легок, приветлив, даже обаятелен в том смысле, какого не ждешь от обычных пожилых людей. Он все расспрашивал про ее семью (которая, конечно, была и семьей Дорин), и о Юте, и как обстоят нынче дела в Солт-Лейк-Сити, но неизменно давал понять, что спрашивает он обо всем этом лишь потому, что это связано с тобой.
    В те первые несколько мгновений голливудская вечеринка словно испарилась, и все было почти так, будто она опять вернулась в Солт-Лейк-Сити, и было совершенно понятно, что Дорин должна выйти за него замуж, сколько бы ему ни было лет... и неважно, что память маленькой девочки тщится сопоставить имя ЛЮТЕР ПИБОДИ (очень жирным шрифтом) и фотографию (куда моложе), его сопровождавшую.
    В этот момент Дорин вымолвила: "Лютер, будь мил с Мари, договорились? Мне надо идти изображать хозяйку" — и испарилась. Мари осталась наедине с Лютером Пибоди, а вечеринка кружилась вокруг них, словно смонтированная безумцем. Дело было совсем не в том, что он сказал или где он коснулся ее, когда небрежно повел к бару, хотя слова были преднамеренно двусмысленными, а прикосновение не относилось к тем, что обычно дарует жених подружке невесты. Более того, голос был слишком тихим, пальцы — слишком мягкими, а глаза — глаза, смотревшие на нее и только на нее, словно они были одни в комнате, — глаза эти были слишком жесткими.
    Память маленькой девочки — всего лишь обрывок; но, что бы это ни было, оно укрепило внезапное взрослое чувство опасности. Мари обнаружила, что без задней мысли ускользнула от Пибоди, проскользнула мимо двух мужчин, споривших о пределах юрисдикции гильдии на ТВ, и затерялась в глубоком кресле в темном углу.
    Все ее тело трепетало, словно каким-то странным образом выражало свое возмущение. Она изо всех сил старалась думать, что, напротив, Страшно-Богатый-Развратник пера Питера Арно окажется дружелюбным и милым кузеном.
    Именно в том углу ее и отыскал человек в сером.
    — Вы Мари, кузина Дорин, — заявил он. — Меня зовут Макдональд. У вас нет выпивки. Точнее, — прибавил он, — не было. — И он протянул ей один из двух мартини.
    Ей чудом удалось не пролить ни капли, но лишь после двух глотков она смогла должным образом изобразить на лице должную улыбку и проговорить:
    — Спасибо, сэр.
    — Хорошо, — сказал он. — Не был уверен, что угощу вас. С девушками из Солт-Лейк-Сити никогда не знаешь наверняка.
    — О, я не Святая!
    — Но кто святой? И слава богу.
    — В смысле, — ее улыбка стала куда естественнее, — я не "мормонка". Как и Дорин. Наши отцы приехали в Солт-Лейк-Сити, уже овдовев, с нами на руках. Они вышли за девушек из Юты, и вся эта огромная "мормонская" семья, о которой вы читали в рекламе Дорин, всего лишь приемная.
    — Напомните это как-нибудь Дорин, — сухо произнес он. — Она никогда не верила ни единому слову в своей рекламе. В том числе, — его глаза блуждали по звенящей от гама комнате, — слову "старлетка". Как можно так долго быть старлеткой? Это полупостоянно, вроде молодого демократа? Мне все еще втирают, что я что-то им должен, хотя мне уже впору вкладывать деньги в пересадку волос.
    — О, но вы молоды! — поспешно отреагировала она. В обычном случае она бы так никогда не сказала — ему, должно быть, было около сорока. Но ее перестало трясти, а он был мил, и надежен, и совсем не походил на пожилой обрывок памяти с мягкими пальцами и глазами из ада.
    Мак-как-его-там как будто прочитал ее мысли. Он покосился на бар, где Лютер Пибоди очаровывал ногастую третью помощницу какого-то колумниста.
    — Вы только что приехали, верно? — спросил он.
    — Да, — с тревогой промолвила Мари. — Все это делалось в такой спешке...
    — Вы готовы сбежать отсюда. — Это не было вопросом. — У меня есть машина.

✎﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏

    — А это, — проговорил Макдональд, —
Каталина*
Имеется в виду остров Санта-Каталина, расположенный в 35 км от Лос-Анджелеса.
.
    Они припарковались на обрыве в Палос-Вердес. Закат почти наступил.
    — Так чудесно, — тихо промолвила Мари, — стоять высоко-высоко и смотреть на что-то новое. Чувство, что это То Самое Место.
    — Все царства мира... — пробормотал Макдональд. — Видите ли, я познакомился с Дорин, когда она только приехала сюда. Через одну свою приятельницу, радиоактрису. — И его голос странно посуровел.
    — Вы были?.. — Но Мари не закончила фразу. Они уже близко подобрались к возможности задавать подобные вопросы — но не до конца.
    — ...влюблен в Дорин? — рассмеялся Макдональд. — Боже праведный, нет. Нет, я думал про девушку, которая нас познакомила. Один из моих лучших друзей убил ее.
    Внезапно фотография и жирный шрифт прояснились, и Мари осознала, что с ними связано.
    От Макдональда не укрылось ее внезапное озарение. Он задумчиво посмотрел на нее.
    — Вот почему я узнал вас — ведь я давно знал Дорин. Сейчас вы не похожи друг на друга, но до того, как она прошла терапию старлетки... И у нее был такой же взгляд на То-Самое-Место.
    — А теперь... — проговорила Мари.
    — А теперь, — повторил Макдональд. Помолчав, он произнес: — Послушайте. Лучше вам рассказать об этом, а? Дорин вы про это сказать не можете, а сдерживаться вредно.
    Мари, сама удивившись, кивнула.
    — Но сперва еще один мартини.

    Прибрежный бар был мал, почти безлюден и как нельзя лучше подходил, чтобы расслабиться.
    — Не то чтобы это было так плохо, как оно могло бы быть, в буквальном смысле, — попыталась улыбнуться Мари.
    — И это очень мило. Между вами и Той Дорин немалая разница. Та всегда была прямой.
    — Думаю, она не будет этим хвастаться, поскольку не признается, что всегда меня ревновала. Хотя, думаю, это единственное во мне, чему Дорин когда-либо завидовала. И это ваша вина. Я сказала это только потому, что вы так легко это говорите.
    — Профессиональная деформация, — проговорил человек, чей род занятий она не знала.
    Принесли напитки, официант ушел, и Мари попыталась подобрать слова для того, что так ее пугало.
    — Понимаете, — проговорила она, — я... знаю, что значит любить не того человека. Не то чтобы не того человека, а человека, который не такой. Я работала секретаршей в радиационной лаборатории в Беркли, и там был тот научный сотрудник... Вы знаете его имя; оно мелькало в заголовках. Он был — мелодраматичное слово, но это так — он был предатель, а я любила его несколько месяцев, и мне и в голову не приходило, какой он на самом деле. Я даже хотела его защитить и поддержать, но потом, когда его осудили, он снял маску и в первый раз... В общем, поэтому я и вернулась в Юту. И поэтому я знаю, как Дорин может любить этого человека и все же не знать его... поэтому я должна что-то сделать.
    — Это не просто "женская интуиция", — продолжала она, — или банальная зависть. Это то, что я вспомнила. Пожалуй, это было давно, наверное, лет пятнадцать назад. Думаю, я была в младших классах. Но было одно большое дело в Портленде, или в Сиэтле, или вроде того. Это был... Синяя Борода, и убил он какую-то там по счету жену. Это было во всех газетах; все об этом говорили. И когда вы сказали что-то про убийство, я вспомнила все эти статьи. То же самое имя и то же самое лицо.
    Все закончилось, и она залпом допила мартини.
    Макдональд не выказал удивления.
    — Я не про это подумал, — спокойно проговорил он. — Быть может, потому что мы учились в школе в разное время. Забавно, как убийство очаровывает детей. Никогда не забуду Винни Рут Джадд в
1931*
Winnie Ruth Judd (1905–1998) была в 1931 году обвинена в совершенном в Аризоне убийстве двух друзей, тела которых перевезла в Лос-Анджелес, и приговорена к смертной казни, однако затем признана невменяемой и помещена в психиатрическую клинику, откуда несколько раз сбегала. В 1971 году она была оттуда освобождена.
, даже если половины не понял. А тот, кого я вспоминаю, был чуть раньше, году в 29-м. Прямо здесь, в Лос-Анджелесе. То же имя, то же лицо.
    — Но это не может быть тот же самый. Дважды? Его бы с первого раза отправили в газовую камеру.
    — В то время повесили бы. Но, должно быть, оправдали — и здесь, и в Портленде — или где это было. Наши невинные детские души помнят ужас, но не суд.
    — Но его же не могли оправдать дважды?
    — Милая девочка, если вам нужна статистика по оправданным убийцам, даже рецидивистам… Знаете, вы обратились к нужному человеку.
    Быть может, это всего лишь мартини. Внезапно она почувствовала, что все будет хорошо. Этот тихий человек в сером знает, что делать.
    — Официально, — продолжал он, — я лейтенант Макдональд, отдел по расследованию убийств Департамента полиции Лос-Анджелеса. Не претендую на всемогущество, но тот друг, что убил радиоактрису, сейчас проводит жизнь в "Сан-Квентине". Всю информацию, какую я могу выяснить о Лютере Пибоди, официально и неофициально, можете предоставить Дорин. И, как бы сильно она ни была влюблена, ей трудно будет закрыть на это глаза.
    — Лейтенант Макдональд, вы мой спаситель, — сказала Мари. — И вы проверите ваши досье и дадите мне знать?
    — Досье? — произнес Макдональд. — Конечно. И думаю, — добавил он с подчеркнутой загадочностью, — что у меня есть другой источник, куда лучше.

✎﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏

    — Будь я проклята, если понимаю, — раздраженно возразила Дорин, — зачем ты сбежала вчера с вечеринки. Та и должна быть шумной, и, в конце концов, подружка невесты — часть помолвки. Кроме того, Лютер обиделся. Ты ему понравилась, но даже не дала возможности это выказать.
    Мари натянула чулок и сосредоточилась на выпрямлении шва.
    — Ты действительно любишь Лютера? — спросила она.
    — Думаю, да. Он мне нравится. Он забавный. Даже когда одет. Ой!.. Хочешь дозастегнуть мне ту молнию? Вечно заедает… В чем дело? Я тебя шокировала?
    — Ну, я и не думала... В смысле, он такой…
    — Старый? Послушай, дорогая, ничто не заменит опыт. Если бы ты знала иных из этих гламурных голливудских мальчиков...
    — Дорин… — Молния была застегнута, и Мари сосредоточилась на втором чулке.
    — М-м-м-м?
    — Быть может, мне не стоило, ведь я просто гость дома, но я попросила друга заглянуть на коктейль.
     — О? А я надеялась, что мы втроем с Лютером сможем днем расположиться и спокойно наверстать упущенное вчера. Кто это?
    — Тот милый Макдональд, которого я встретила на вечеринке.
    — Мак? С которым ты сбежала? Думаю, он ничего... если нравятся серьезные копы. Можете повеселиться вдвоем, осуждая меня. Дорин Арлен, Девушка-Неудача.
    — Ох, Дорин, все так плохо?
    — Нет, не обращай внимания. У меня на носу сделка с CBS, а там есть один независимый, который... Лютер уже пришел? Как мое лицо? Быстро!
    Но это был не Лютер Пибоди. Это был лейтенант Дональд Макдональд, сказавший:
    — Привет, Дорин. Надеюсь, я не навязываюсь, но привел еще одного гостя.
    — И почему никто мне и не говорит, что... — пожала плечами Дорин и осеклась. Они с Мари невольно уставились на спутника Макдональда.
    Это был маленький человечек, почти нечеловечески худой. Ему могло быть от сорока до шестидесяти, и, вероятно, выглядеть так он будет до восьмидесяти лет. Но прежде всего поразила Мари мертвенная белизна его кожи — почти как у подземного, пещерного жителя. Или трупа. Затем она увидела сияющую голубизну его глаз и странный намек на то многое, что таилось за этой голубизной, — и поняла, что этот человек, несмотря на ненормальную бледность, несмотря на худобу скелета, — в каком-то своем, особом смысле очень живой.
    — Мисс Дорин Арлен, — проговорил Макдональд, — мисс Мари Арлен, могу я представить мистера Нобла?
    — Любой друг Мака приветствуется, — сказала Дорин. — Входите. Лютер еще не пришел; хочешь поработать в баре, Мак?
    И каким-то образом все они оказались в гостиной, и Макдональд смешивал напитки, и это была вечеринка, и этот мистер Нобл Макдональда все еще не проронил ни слова. Только когда Макдональд заспорил с Дорин, приносить ли еще один поднос с кубиками льда ("Ключ к мартини — полный кувшин льда"), мистер Нобл наклонился к Мари и проговорил:
    — Правы.
    — Прошу прощения.
    — Вы были. — И мистер Нобл вновь замолк до того момента, как Макдональд принес поднос с напитками, после чего покачал головой и произнес: — Шерри?
    — Конечно, — сказала Дорин. — Шерри есть на кухне. Ничего особенного, больше для готовки, но...
    — Окей, — произнес мистер Нобл.
    Макдональд что-то шепнул уходящей Дорин, и та вернулась со стаканом для воды, бутылкой шерри и удивленным, но решительным хозяйским взглядом. Мари смотрела, как белая рука мистера Нобла наполняет стакан. "Вы были правы". Что он знал? Зачем Макдональд привел его?
    В дверь снова позвонили, и на сей раз то был Лютер. Он поцеловал Дорин чуть менее небрежно, чем обычно целуют невесту в присутствии незнакомцев, а затем подошел к Мари, взирая на нее подобающим кузену взглядом.
    "Если он попытается поцеловать меня..." — с внезапным ужасом подумала она.
    А мистер Нобл оторвался от стакана с хересом и решительно произнес:
    — Пибоди.
    Лютер Пибоди выжидающе посмотрел на Дорин и начал: "Представь же меня, доро..." — а затем снова взглянул на мистера Нобла. Лейтенант Макдональд отошел к бару. Он улыбался. Пибоди уставился на костлявое белое лицо, словно пытаясь наделить его плотью и цветом.
    — Лейтенант Нобл, — вдруг проговорил он. Не таким голосом он говорил с женщинами.
    — Бывший, — сказал мистер Нобл. — Сейчас вне профессии. Не как вы, Пибоди, а? Все тем же занимаетесь?
    — Дорин! — Голос Лютера Пибоди вновь обрел силу и даже дополнительное достоинство. — Что значит эта... эта абсурдная сцена противоборства? Да, много лет назад лейтенант Нобл, по-видимому, для собственного продвижения по службе, решил преследовать меня как убийцу ввиду случайной гибели моей первой жены. Общеизвестно, что я был оправдан. Мою невиновность доказал суд. Почему эта трагедия моей юности...
    Мари с трудом могла в это поверить, но готова была поклясться, что Дорин готова расхохотаться. Мистер Нобл продолжал смотреть на Лютера, но его ярко-голубые глаза остекленели, словно что-то происходило позади них.
    — Финикс, — проговорил он. — 1932 год. Такой же "несчастный случай" — падение со стремянки. Та же двойная страховка. Недостаток улик. Нет обвинения.
    — Видите? — запротестовал Пибоди. — Еще один несчастный...
    — Санта-Фе. 1935 год. Такой же несчастный случай. Та же страховка. Оправдан. Сиэтл. 1938 год. — Он кивнул Мари. — Такой же несчастный случай. Страховки нет. Не нужна; семейное состояние. Три суда. Три несогласных состава присяжных. Штат закрыл дело. Долгий перерыв; Сиэтл очень выгоден. Бьютт. 1945 год. Такой же несчастный случай. Женщина выжила. Отказалась обвинять, но получила развод. Лас-Вегас. 1949 год. Оправдан.
    — Ты упустил самое забавное, Ник, — вставил Макдональд. — Беркли. 1947 год. Осужден, отсидел 60 суток за приставания. Пошел и отрезал прядь волос у женщины, за которой ухаживал, а ей это не понравилось.
    — Фернандес, — туманно промолвил мистер Нобл.
    — Полагаю, улавливаете аллюзию, мистер Пибоди? Ваш коллега Рэймонд Фернандес, нью-йоркский убийца "Одиноких Сердец" в 1949 году, тоже любил волосы. Использовал их для привораживающей магии, но мог присутствовать и фетишизм. Кстати, что в вашем случае? У некоторых жертв были следы любительской стрижки.
    — Вы сравниваете меня, сэр, с таким скотом, как Фернандес?
    — Хорошенько подумав, — тихо размышлял Макдональд, — я не обвиняю его в фетишизме; скоты прямее. Магия, несомненно, служила его главным мотивом. Истинный фетишист обычно — достойный во всех отношениях господин самого солидного вида. Согласитесь, Ник, мы напрасно оскорбили мистера Пибоди? У них с Фернандесом, несомненно, разный подход к волосам, если не к... — И он оборвал фразу.
    Мари затаила дыхание, наблюдая за Дорин. Ее кузина все еще смотрела на Лютера Пибоди — не со страхом и ненавистью, не с неугасимой любовью, но — ошибиться было невозможно — с подавляемым смехом.
    — Лейтенант Макдональд! — взорвался разгневанный Лютер. — Ваш бывший коллега вполне может быть безответственен, и, подозреваю, он более чем слегка пьян, — тут мистер Нобл спокойно осушил свой стакан, — но вы слуга закона. Вы знаете, что закон не выдвигает обвинений против меня, а ваши допущения — клевета. Это не мой дом. Он принадлежит моей невесте. Я предоставляю ей возможность приказать вам и вашему налитому шерри приятелю покинуть помещение.
    И тут раздался смех Дорин, чистый и звонкий.
    — Дорогой! Ты такой милый, когда супишься.
    Она единственная в комнате хранила невозмутимость.
    — Послушай, Мак, — продолжала она. — Я все это знала сразу. Я помню статьи в газетах и фотографии. Именно поэтому я познакомилась с Лютером. Подумала, что забавно было бы увидеть Синюю Бороду — настоящего, живого, неосужденного профессионала. Затем мы стали общаться, и он мне понравился, и ему не нужно мне ничего объяснять. Он хочет сказать мне, что все это были несчастные случаи, а он — преследуемая жертва судьбы; но ему незачем это говорить, потому что я говорю это первая — и вам, Мак, и вам, мистер Нобл. И я не приказываю никому убираться отсюда, но... вы действительно думаете, что есть смысл оставаться?

✎﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏

    — Но зачем, Дорин? Ради всего святого, зачем?
    Девушки рано ушли спать. Даже Лютер Пибоди казался неудовлетворенным реакцией Дорин и вскоре удалился. ("Я хотел бы побыть один, дорогая, с тем драгоценным доверием, что ты вложила в мои руки".)
    — Я говорила тебе, милая. Мне он нравится. Может быть, я даже верю ему.
    — Но ты не можешь! Не может все это быть просто невинным совпадением. Их слишком много. И та странная история с волосами...
    — Это, — признала Дорин, поглаживая свои длинные прямые волосы, — может заставить девушку задуматься. Но, честно говоря, он не трогал меня за волосы. Нет в нем никакого фетишизма.
    Мари взяла с ночного столика книжку. Это был учебник по дзюдо для женщин.
    — Так ты ему веришь?
    — Ладно, пять процентов вероятности, что я ошибаюсь. Всегда говорила: девушка должна быть способна защитить себя. Если этого хочет.
    — Это не так? Ты не хочешь? Дела идут так плохо, что ты в отчаянии ищешь?..
    Дорин закурила.
    — Извини. Я не нуждаюсь в твоем здравомыслящем сочувствии из Юты, благодарю покорно. Дорин сама может о себе позаботиться. И я не ищу смерти намеренно. А теперь ляжешь ты спать, или мне придется выйти посмотреть, что сегодня вечером предлагает двадцатилетним телевизор?
    — Можно задать тебе один вопрос, Дорин?
    — Заключим сделку. Вопрос за вопрос. Кое-что и я хочу тебе сказать... Ты первая.
    — Он... он говорил с тобой о страховке?
    — Конечно. Это же разумно, не так ли? Видишь ли, он в лучшем состоянии, чем ты можешь представить, а я молода и здорова, так что взносы невелики. Он заплатил за меня первый взнос. Сто тысяч. А теперь, когда подтвердились твои худшие опасения...
    — Ох, Дорин! Как ты можешь?
    — У меня к тебе просьба. Не возвращайся пока к
чайкам*
Имеется в виду так называемое "чудо чаек", когда в 1848 году переселившиеся в Юту мормоны, страдавшие от голода, столкнулись с нашествием чаек, истребивших насекомых, что позволило получить большой урожай. В Солт-Лейк-Сити, столице Юты, установлен памятник чайке.
и
Скинии*
Здание в Солт-Лейк-Сити, в 1867–2000 годах использовавшееся для небогослужебных собраний членов мормонской церкви, а также концертов. Получило свое название по библейскому походному храму ветхозаветных евреев.
. Задержись. Мы найдем тебе работу, если хочешь; у меня есть связи.
    — То есть ты думаешь, тебе нужен кто-то, чтобы...
    — Я же сказала, что верю ему? Просто... Ну... Ладно, оставим! Езжай домой, если так хочешь. Выйди за
фундаменталиста*
Имеются в виду те мормоны, кто не принял отмену в конце XIX века в их церкви многоженства. Поскольку его сторонники были отлучены от церкви, они покинули пределы штата, перебравшись в основном в соседнюю Аризону.
и свали с ним в аризонскую пустыню. Лютер женится поочередно — а когда он женится на мне, то останется женат.
    — Я остаюсь. Конечно, я остаюсь, Дорин. Но... Ох... Ты не просто моя кузина. Ты всегда была моей лучшей подругой. А сейчас... Я просто не понимаю тебя. Совсем.
    — Это новость? — спросила Дорин и погасила свет.

✎﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏

    То была скромная, со вкусом продуманная свадьба, состоявшаяся в шотландской церкви и отличавшаяся главным образом тем, что подружка невесты ни разу не встретилась взглядами с женихом.
    На протяжении всей службы Мари не могла не думать о том, что значит для нее замужество, или, точнее, что, как она надеялась, может оно для нее значить. А здесь были Дорин и Лютер...
    — Почему? Почему? — Она едва не рыдала, когда Макдональд усаживал ее в свою машину после того, как новобрачные отбыли на выходные в Палм-Спрингс.
    — Мы едем, — проговорил Макдональд, — повидаться с шафером всех "Почему?" Лос-Анджелеса. Вы встречались с ним, хотя то было не самое блистательное его явление. Во второй раз Лютер Пибоди одержал верх, и я бы сказал, что это раздражает, если б мог представить, что Ник способен на столь человеческую реакцию.
    — Кто он, Мак? Вся та сцена была такой странной...
    Пока они ехали в центр Лос-Анджелеса, Макдональд кратко обрисовал карьеру Николаса Джоффа Нобла, в прошлом лейтенанта Департамента полиции Лос-Анджелеса. Как умнейшего человека в отделе убийств подставили, заставив взять ответственность вместо нечестного капитана, попавшего под следствие; как внезапная потеря денег и репутации в начале Великой депрессии обратились в отсутствие средств на операцию для жены; как ее смерть надломила его, пока он не оказался на Скид-Роу, поддерживаемый одним только шерри... и загадками.
    — Десять лет назад, — сказал Макдональд, — когда я возился со своим первым делом, один из старожилов отдела послал меня к нему. Назвал его Отделом сумасбродств Департамента. Если дело не имеет никакого смысла — а сейчас так и есть! — скормите факты Нику Ноблу. Его глаза будто стекленеют, что-то тикает внутри... а потом факты складываются в систему. Я говорил с ним насчет Дорин. Он еще немного нарыл про Пибоди, особенно про случай в Сиэтле. На мой взгляд, у нас тут две проблемы. Почему Дорин намеренно выходит за предполагаемого серийного убийцу? И как, ради всего святого, предотвратить нам очередной "несчастный случай"? И если на эти вопросы есть ответ, мы найдем его в кафе "Чула-Негра", в третьей кабинке
слева*
Очевидно, за три года, прошедшие с момента действия предыдущего рассказа, мистер Нобл переехал в пределах кафе
.

    Мексиканская кафешка располагалась на Норт-Мейн-стрит, недалеко от нового федерального здания, и от старой главной площади, и от не слишком нового железнодорожного вокзала, и от старой мексиканской церкви, и от нового шоссе, которое и привело их в центр города. Там были новый музыкальный автомат с некоторыми очень старыми записями и дешевый новый херес в треснувших старых стаканах.
    В третьей кабинке слева сидел бледный человечек, а перед ним стоял полупустой стакан. Он произнес "Мак" в адрес Макдональда и "Мисс Арлен" в адрес Мари, а затем провел белой рукой по острому белому носу.
    — Муха, — сказал он. — Все время там.
    Мухи не было. Мари смущенно опустила взгляд и промолвила:
    — Лейтенант Макдональд подумал, вдруг вы сможете...
    — Слышал историю Мака, — прервал мистер Нобл. — Нужна ваша. Говорите.
    И, пока Макдональд подзывал пухлую юную официантку-мексиканку и заказывал еще шерри, Мари рассказывала. Закончив, она с надеждой взглянула в ярко-голубые глаза. Но те не стекленели. Вместо этого мистер Нобл качал головой, не то в раздражении, не то с целью смахнуть навязчивую, хоть и невидимую муху.
    — Недостаточно, — говорил он. — Нет системы.
    — Обычно главный вопрос "Кто?", — сказал Макдональд. — Но здесь у нас: "Зачем?" Зачем девушка намеренно выходит замуж за Синюю Бороду? Ф. Теннисон
Джесси*
F. Tennyson Jesse (1888–1958) — английская писательница и криминалист, автор, помимо романов, ряда работ о реальных преступлениях и преступниках, а также исследования "Убийство и его мотивы" (1924), в котором приводится классификация возможных мотивов
разрабатывает весьма сложную и убедительную теорию жертв — людей, намеренно приглашающих убить их.
    — Но Дорин совсем не такая! — запротестовала Морин.
    — Знаю. Мисс Джесси согласилась бы; Дорин не подходит под этот тип. Иным женщинам нужны острые, болезненные ощущения, и они выбирают низких, зачастую странных мужчин.
    — Вы читали о загипнотизированных? — нерешительно промолвила Мари. — У Лютера такие странные глаза...
    — Для дешевой газеты, — произнес Нобл. — Она знает, что делает. Недостаточно. Нет системы. — И он осушил стакан.
    — И мы не можем защитить ее никакими официальными мерами, — сказал Макдональд. — Вот что мучает. Мы не можем тратить средства налогоплательщиков, если нет жалобы. Страховая компания тоже беспомощна. Я виделся сегодня с Дэном Рафетти из "Юго-Западной Национальной". Он покажет кое-какие материалы про Пибоди юристам компании, но не питает особых надежд. Они не могут ограничить владельца полиса в выборе выгодополучателя. Только остановить выплату — когда уже слишком поздно.
    Мари медленно встала из-за стола.
    — Так мило было с вашей стороны привезти меня сюда, мистер Макдональд. — Она старалась удерживать голос под контролем. — И так глупо было с моей стороны решить, что вы и ваш друг способны сотворить чудо. Но я хотя бы думала, что вы, как полицейский, можете защитить ее.
    — Подождите, Мари! — Макдональд тоже вскочил.
    — Все в порядке, мистер Макдональд. Я могу вернуться домой. По крайней мере, если... когда Дорин вернется из Палм-Спрингс, я буду там, чтобы...
    — Вы? — Голос Нобла был резок и сух. — Вы остаетесь там с ними? После брака?
    — Ну да. Дорин попросила меня.
    — Расскажите, — скомандовал он.
    Она нерешительно присела обратно и рассказала. Голубые глаза потускнели, из них как будто исчезла всякая мысль. Внезапно Нобл кивнул и сказал Макдональду:
    — Напомни, как.
    — Как действует Пибоди? Каждый раз так же, как в вашем деле. Видимо, легкая доза снотворного, затем, когда женщина теряет сознание, резкий удар по основанию черепа ребром ладони. Защита всегда утверждает, что шея сломана в результате несчастного случая после допущенной самой жертвой небольшой передозировки. Опровергнуть почти невозможно.
    Глаза вновь остекленели. Когда свет вспыхнул в них на сей раз, он был болезненно-ярок.
    — Система ясна, — произнес он. — Мотив очевиден. Как доказать... Теперь слушайте. Оба.
    Симпатичная пухленькая официантка, не дожидаясь заказа, снова наполнила стакан.

✎﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏

    Дорин и Лютер уже два дня как вернулись из Палм-Спрингс, и их медовый месяц закончился — и буквально, и фигурально.
    "Смогу ли я жить здесь дальше? — думала Мари. — Даже ради спасения Дорин. Но Мак и Ник Нобл сказали, что это вопрос нескольких дней..."
    Мари забилась в тот самый угол, где Мак впервые заговорил с ней, и попыталась отделить себя от бушевавшей ссоры.
    — Но это всего лишь тупой здравый смысл, Лютер! — орала Дорин. — Нам повезло, что Мари шастает с копом, а он упустил, что в Сиэтле возобновляют то дело. Ты собираешься просто сидеть и ждать, когда тебя экстрадируют?
    Тон Лютера Пибоди был слишком невозмутим, чтобы его можно было назвать криком, но по громкости вполне соответствовал Дорин.
    — Окружной прокурор в Сиэтле должен быть идиотом, чтобы вновь открыть дело. Меня оправдали...
    — Не оправдали! Присяжные разошлись во мнениях. Могут попробовать снова, и я не позволю им!
    — Очень хорошо. Меня не оправдали. Но освободили. Три раза. Меня не могут осудить. Здесь мне удобно, благодарю тебя, и я остаюсь.
    — Я не хочу быть женой подсудимого за убийство! Мы уедем куда-нибудь — куда угодно — ускользнем — возьмем пока другие имена — просто подождем, пока все уляжется...
    — Моя дорогая Дорин, я остаюсь.
    — И я знаю, почему! Та неприлично богатая наследница оловянных рудников из Боливии, которую мы встретили в Палм-Спрингс! Нет, я вытащу тебя из города, пока она здесь. Ты остаешься — будешь обвинен, или экстрадирован, или еще что-нибудь — и грянет скандал! Как насчет моей карьеры?
    — Не возражаешь, дорогая, если я спрошу, какой карьеры?

    "Тут-то все и полыхнуло", — с сухой усмешкой подумала Мари. Но план не работал. Слухи из Сиэтла должны были вызвать у Лютера желание сбежать, а значит — поторопиться. Мак взял недельный отпуск, поменявшись графиком с другим лейтенантом, и мог действовать частным образом. Вместе с нанятым сыщиком они по очереди наблюдали за домом. И если Мари заметит малейший признак неладного, то подаст сигнал... Какой сигнал? Так хочется спать...

    Молодожены разошлись по разным комнатам. Они даже перестали орать друг на друга через весь дом. А ей так хотелось спать, но было так трудно добраться до постели...
    Мари удалось так злобно ущипнуть себя за бедро, что глаза открылись. "Малейший признак неладного"... Конечно. Первым делом он усыпит сторожевого пса. Он принес ей чашку какао, приготовленную Дорин. Ей надо подать сигнал... сигнал...
    Синяк не сойдет долго, но она продолжала впиваться пальцами в бедро. Дорин настояла, чтобы жалюзи по всему дому были повернуты краями вверх, не давая коврам выгореть под солнечными лучами. Если Макдональд увидит, что жалюзи на каком-то окне повернулись краями вниз...
    Она услышала успокоительный стук вращающихся лопастей, и тут ее рука мягко соскользнула со шнура, а глаза закрылись.

✎﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏

    — Вы должны были сменить меня час назад, — укоризненно произнес человек из детективного агентства О'Брина.
    — Знаю, — фыркнул Макдональд. — Я в отпуске, но это не мешает капитану вызывать меня в управление дополнять отчет, сданный в том месяце... Но что это!
    — Ага, я как раз хотел сказать вам, лейтенант. Та штора переместилась почти час назад. Я не звонил вам, потому что думал, что вы сюда едете, и вы не представляете, как я рискну своей лицензией, если вломлюсь...
    Но Макдональд уже стоял у двери. У него было не больше полномочий, чем у частного сыщика; зато присутствовали самообладание, заметное отсутствие желания предупреждать убийцу звонком в дверь и отмычка. Сыщик нерешительно последовал за ним. Оба резко замерли у арки, ведшей из холла в гостиную.
    С жалюзи, повернутыми, как нравилось Дорин, в комнате было бы темно, но сквозь перевернутые створки луна освещала тело. Шикарно одетое, как и подобает старлетке, в халате с меховой оторочкой. Лицо было должным образом накрашено, и лунные лучи поблескивали на переманикюренных ногтях. Лишь одно не вписывалось в стандарт: прическа.
    Волосы были срезаны так коротко, что голова казалась почти лысой.
    Макдональд включил свет и склонился над телом.
    — Она дышит! — закричал он. — Повезло! Телефон... — И через мгновение он уже звонил в свой отдел, запросив официальное подкрепление и немедленный приезд скорой помощи и ближайшей патрульной машины.
    Повесив трубку, он уставился на странную картину. В передней арке стоял частный сыщик с пистолетом наготове и удивленным выражением лица. В другой арке, ведшей к спальням, стоял Лютер Пибоди, взиравший на девушку на полу.
    — Ладно, герой-любовник, — начал Макдональд, не столь уж недовольный отсутствием у него в тот момент официального статуса. — Вы на мушке. Так что не пытайтесь ничего предпринять — совсем ничего. И прежде чем приедет полиция, поведайте мне несколько увлекательных вещей — прежде всего: "Где Мари?"
    — Я не понимаю, — запинаясь, выговорил Пибоди. — Услышал весь этот шум... — Он не сводил глаз с тела на полу.
    Макдональд колебался. Этот человек озадачивал его. Он выглядел так, словно крепко спал и только что проснулся. И еще большая странность: взгляд, устремленный на тело, был преисполнен (если только то не был лучший в мире актер-непрофессионал) глубочайшего, недоверчивого недоумения.
    Затем с пола донесся стон, прозвучавший почти как слово, почти как "Я..." Макдональд опустился на колени и склонился над телом, по-прежнему не сводя глаз с Пибоди.
    — Я... я правильно сдвинула жалюзи, Мак? — выговорила нелепая старлетка.
    — Мари! — выдохнул Макдональд. — Тогда кто... — И он резко вскочил, когда за спиной частного сыщика показался патрульный в форме. — Макдональд, отдел убийств, — сказал он и шагнул вперед, раскрыв бумажник. — Девушка жива — скорая в пути.
    — Мы заметили женщину, улепетывавшую отсюда, — сказал патрульный, и рискнули прибрать ее. Вводи, Кларенс!
    И 200 фунтов плоти Кларенса втащили царапающуюся, кусающуюся фурию, которой, несомненно, являлась Дорин Арлен Пибоди.

✎﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏

    — Не хотел быть загадочным. Честно, — проговорил Ник Нобл, вновь смахивая муху. — Думал, видишь систему. Сиэтл не давит на Пибоди. Не склонен действовать, когда наблюдают. Давит на Дорин. Пришлось действовать, пока он рядом.
    — В больнице сказали, Мари завтра придет в себя. Ничего серьезного. Дорин — неудачница даже в обучении дзюдо по учебникам. Но если я собираюсь блеснуть в роли спасителя Мари, надо по крайней мере до конца разобраться, что же, черт возьми, произошло. Не поможете мне?
    — Зачем разбираться. Четкая система. Ясно, как только узнал, что Мари осталась с ними. Тогда все встало на место. Единственно возможный мотив. Провал. Страховка. Семья. Дзюдо. Волосы. Прежде всего, волосы.
    — Окей. Давайте попробую. Дорин молчит. Нам все равно придется ее отпустить. Нельзя обвинить в покушении на убийство, если жертва не подает жалобу; а Мари говорит, ей сразу приходят мысли, что будет с семьей в Юте.
    — Приемной, — сказал Ник Нобл.
    — Да, это ключевой момент. Со всей этой рекламой Дорин думаешь о большой Семье; но Мари — ее единственная кровная родственница. Это и делает всю схему возможной. И исключительно хладнокровной... Но позвольте мне реконструировать. Дорин встречает Пибоди. Она что-то припоминает, проверяет и узнает больше. Наверное, она думает: "Он не сможет совсем это бросить". И тогда приходит мысль: "Если рядом с ним произойдет какое-нибудь убийство, то это он".
    — Зачем, — сказал Ник Нобл.
    — Именно. Зачем намеренно выходить замуж за серийного убийцу? Единственная возможная причина: это идеальный козел отпущения для убийства, которое намереваетесь совершить вы сами. Она привозит сюда кузину. Раньше они были очень похожи; на самом деле и сейчас отличаются только речью и манерами, не считая сложного макияжа Дорин и волнистых волос Мари. Итак, Дорин застраховала себя на огромную сумму — или просто позволила Пибоди это сделать, если это пришло ему на ум. Но Дорин не беспокоится... Она убьет Мари способом Пибоди, переоденет тело в свою одежду и нанесет свой макияж. Остаются волосы. Но у Пибоди психопатический заскок насчет волос. Раньше он стриг волосы у своих жертв. На этот раз она сделает вид, что он чокнулся и состриг слишком много... слишком много, чтобы судить, были они прямыми или волнистыми. Тем временем она умоется, нанесет самый простой макияж, переоденется в одежду Мари и завьет волосы. Она станет кузиной из Юты. Ведь это и ее предыстория; когда-то она вела себя совсем как Мари — роль будет простая. Итак, Пибоди осуждают за убийство собственной жены. Быть может, кузина из Юты даже выступит свидетелем. Неважно, отправится он в газовую камеру или в лечебницу. В любом случае страховая компания не станет платить ему. Стоимость полиса поступает в наследство покойной, а оно переходит исключительно кузине из Юты. Та получает сотню тысяч наличными и навсегда исчезает. Безупречно!
    — Так ей кажется.
    — Да, так ей кажется... — кивнул Макдональд. — Знаете, Ник, ведь это идеальное сумасбродное дело для Отдела сумасбродств Департамента полиции Лос-Анджелеса, который вы неофициально возглавляете. Точная иллюстрация различий между профессионалом и любителем. Если Пибоди убьет Дорин, мотив и то, что вы называете системой, будут совершенно очевидны; и все же он, должно быть, проработает все детали так тщательно, что даже в худшем случае столкнется лишь с несогласием присяжных. Дорин разработала самую немыслимую схему, какую только можно вообразить; но если бы (Боже упаси!) она воплотила свое убийство, то, готов поклясться, отправилась бы прямиком в газовую камеру. Дорин была неудачницей во всем, от актерства до убийства. Где-то по ходу обычной полицейской рутины последовало бы опознание...
    — Радиационная лаборатория, — произнес Ник Нобл.
    — Конечно. Отпечатки Мари должны сохраниться, если она работала в столь секретном месте. Плюс волосы: Дорин лишь слегка их распушила, когда услышала, как я бушую вокруг, и запаниковала. Полагаю, позже она бы обратилась к профессионалу — и налицо еще один свидетель. Поддельные документы плюс старое доброе
"cui bono"?*
"Кому выгодно" (лат.)
— и с ней покончено. Все продумано заранее... кроме того, что будет потом.
    — Роуз, — согласился Ник Нобл.
    — В точку. Английский убийца из "пылающей
машины"*
Alfred Rouse (1894–1931) — британский коммивояжер, попытавшийся сфабриковать собственную гибель. Хотя личность убитого им человека, чей труп он сжег вместе со своей машиной, определить так и не удалось, в силу установленного факта убийства он был осужден и повешен
времен дебюта Пибоди. Убийство блестяще сработано... потом хаос. Арестован на следующий день и казнен четыре месяца спустя. Дорин тоже пошла бы по этой дорожке. Но благодаря вам...
    — Что теперь? — спросил Ник Нобл, когда Росарио поменяла стаканы на полные.
    — Будь я проклят, если знаю. Может, ваша машина выявит систему. Она говорит, что вернется к Пибоди, если он ее примет. Говорит, что он ей вроде как нравится. Но Мари-то не такая! Мари возненавидела его с самого начала...
    — ...и не возненавидела тебя? — В первый раз Макдональд узрел ухмылку на этом худом белом лице. Немного похожа на Марту, Мак, — проговорил Ник Нобл. — Немного.
    Макдональд вспомнил трагедию операции Марты Нобл.
    — Но ей повезло больше, — сказал он. — Благодаря вам. — Он смущенно поднялся из-за стола. — Я привезу Мари завтра. Хочу, чтобы вы увидели ее, пока она стрижена наголо. Она прекрасна — это опыт. Ну, — заключил он, — чертовски странное дело об убийстве, не так ли? Дело об убийстве без убийства и без ареста. Закрытое, хотя никто не погиб и никто не сидит в тюрьме.
    — Это плохо?
    Ник Нобл наблюдал за невидимым насекомым.
У. Марч: Птичий домик
  Предисловие: | +
    Обладатель специального приза.

    Говорят, что искусство хорошего рассказчика умерло. Уильям Марч, выдающийся автор таких произведений, как "Company K", "The Little Wife" и недавно выпущенного "October Island", очевидно, с этим не согласен. Подобно Марку Твену, в схожих обстоятельствах он считает, что "сообщения о смерти сильно преувеличены". И чтобы подтвердить эту мысль, Уильям Марч в своем рассказе заставляет главного персонажа излагать факты "невозможного преступления" группе заинтересованных слушателей, состоящей из поэтессы, юриста, женщины-психиатра и издателя. В результате получилась необычная история, полная деталей, поэтичная и призывающая задуматься. Несмотря на то, что речь идёт о мертвеце, само повествование не становится скорбным. Как это бывает в любом настоящем искусстве, рассказанная история — одновременно и увлекательная, и захватывающая.
    "Невозможное преступление" — не плод воображения писателя. Это преступление произошло в действительности, и Уильям Марч почти с абсолютной точностью воспроизвел реальную трагедию. Жертва была именно тем человеком, которого описывает автор: "неграмотный, никому не известный, напуганный работник прачечной, который жил один и почти никого не знал". Мистер Марч назвал его Эммануэлем Фогелем и упомянул, что он родился в маленькой польской деревеньке. На самом деле жертву звали Исидор Финк, и родился он в небольшом городке в Галиции. Все остальные детали рассказа совпадают с реальным делом, включая тот факт, что полиция так и не смогла разгадать тайну. Персонажи Уильяма Марча предлагают три решения: фантастическое, поэтическое и одно настолько реалистическое, что оно вполне могло бы удовлетворить полицию. Если ни одно из этих решений вас не убедит, то, возможно, вы захотите сами попробовать себя в роли детектива. Но предупреждаем: так и нераскрытое убийство легендарного работника прачечной — одна из самых таинственных загадок в истории нью-йоркской криминальной жизни…
    И надо помнить еще один момент. Уильям Марч — не единственный из известных авторов, кто использовал дело Исидора Финка в качестве отправной точки для своего рассказа. Бен
Хект*
Ben Hecht
дал собственную захватывающую интерпретацию этого дела в рассказе "The Mystery of the Fabulous Laundryman", вошедшем в его книгу "Actor's Blood" (1936 г.). Сначала мы планировали представить вам подряд оба рассказа (получился бы своего рода двойной детектив), чтобы вы смогли увидеть, как два выдающихся мастера пера начинают с абсолютно одинаковых фактов, но заканчивают с разницей в световые годы. К сожалению, неожиданные производственные трудности помешали нам провести столь любопытный эксперимент. Однако вскоре мы познакомим вас и с версией Хекта.

    БЛИЗИЛСЯ закат. Они сидели за столиками с расставленными на них напитками перед широким окном в нише, которое выходило в парк. Снаружи краснокирпичный дом был обильно увит бесподобно сверкающей зеленью виноградных лоз. Лозы придавали полноту оконным карнизам и вычурным старомодным балконам, на которых они росли, оттеняя контуры окон густой, просвечивающей листвой. Поэтому небольшой парк за ними казался написанным на ярко-зеленом мольберте.
    Марселла Кросби попросила всех посмотреть сразу на окно и на парк.
    — Видите! — воскликнула она взволнованно. — Это как пейзаж, обрамленный венком флориста!
    Она ощутила теплоту в желудке и нервное стеснение внизу шеи, взяла прядь черных волос и провела ей по губам, задумчиво прикусив кончик. Это начало нового стиха, совершенно определенно ощутила она. Он еще не знала точно, как сложится этот стих, в какую сторону унесет его чувство, но уже ощутила, что он будет о старике, который, воскреснув в могиле, разгребет руками землю над собой и сядет в удивлении среди засохших цветочных подношений, возложенных над ним другими людьми.
    Этот образ так взволновал ее, что она стала выговаривать свои мысли вслух: "Почти все мы видим смерть, если мы вообще ее видим, сквозь длинное оптимистическое окно жизни, но в моем стихе общепринятая условность будет перевернута, потому что его герой созерцает жизнь из могилы, через самое ужасное и, возможно, самое правдивое на свете окно: через нелепую упорядоченную элегантность похоронного венка".
    Вошел слуга-филиппинец с кувшином коктейля. Пока он наполнял бокалы, гости замолкли, праздно глядя в парк и на высокие дома за ним. В парке, между цветущей сиренью и накрахмаленными кружевами гинкго, наверху зеленого столба возвышался птичий домик. Этот новый затейливый скворечник поднимался вверх ступенями, подобно модели древнего храма. В каждом ярусе было круглое отверстие такого размера, чтобы птичка, не больше королька, могла свободно юркнуть в него, найдя внутри убежище от своих врагов, вес и размер которых обрекал их на неминуемое поражение. Доктор Хильда Флюгельман повела мундштуком и вкрадчиво произнесла с иностранным акцентом:
    — Нет, не окно привлекло меня, а этот маленький птичий домик.
    Она улыбнулась и склонила голову, показав скошенные розовые десны над мелкими, как семечки, зубками.
    — Меня поразила безопасность птички в этом домике, потому что дни напролет я вижу только ужас, ужас и ужас в несчастных пошатнувшихся умах моих пациентов. Я ведь только минуту назад подумала, что как бы ранимы и уязвимы ни были мы, хотя бы у птиц жизнь немного безопасней.
    Тут они заговорили наперебой, сравнивая безопасность животных с безопасностью, известной людям, но, в конце концов, обратились к Уолтеру Нэйшену, как если бы закон любезности давал хозяину дома лестное право на окончательное мнение. Но он лишь вздохнул и сказал, что эти разговоры о похоронных венках и птичьих домиках напомнили ему о труженике прачечной, который был убит несколько лет назад. У него никак не уходит из памяти этот случай, в котором тайна переплелась с горечью, ужасом, неизвестностью и даже намеком на артистическую несуразность, присущую всем запоминающимся преступлениям. Он поколебался и выжидательно осмотрел гостей, но когда они подтвердили, что не знакомы с этим делом и попросили его рассказать, он продолжил:
    — Случилось это в Нью-Йорке, а если быть точным, в Гарлеме, и убитого звали Эммануэль Фогель. Но позвольте мне начать с самого начала и рассказать о том, что полиции стало известно в ходе расследования. Эммануэль родился в польской деревушке, и она всегда мне казалась такой, какими их описывал их Чехов: избы и амбары в вечном море грязи.
    Он достал сигарету из коробка на локте, закурил и продолжил рассказ. Отец Эммануэля, объяснил он, был бедным торговцем, бродившим по деревням с торбой за спиной, а мать — деревенской прачкой. Женщина она была слабая, и сынок, едва научившись ходить, стал помогать ей у лоханки. Она умерла, когда ему было семь лет. Потом он сам стирал, драил полы в доме и готовил еду для своего отца, как раньше все это делала его мать. Он даже стал стирать, как умел, но через три года умер и его отец, и паренек остался один, как перст.
    — О, я отлично знаю эти места — сказала доктор Флюгельман. — Бывала в той деревне или в других похожих много раз. На окраине стоял там заводик с ржавой жестяной крышей. Был крестьянский базар, а примерно в миле оттуда, за рощей стройных деревьев, помещичьи хоромы.
    Она покачала головой и продолжила:
    — Вот этот мальчик перед моими глазами, как живой: идет по улице с громадной корзиной выстиранного белья. Просто диву даешься, как он с ней управляется. Вот он оглядывается: волосы у него рыжеватые, шея длинная и торчит длинный нос. Мне кажется, он хрустит пальцами, когда нервничает, а когда ждет под дверью заработанные деньги, стискивает ладони и беспокойно переминается с ноги на ногу.
    — А вот самая запомнившаяся картина в его доме, сразу после похорон его отца, — сказала Марселла Кросби. — На нем странная черная шапочка, жесткая, как для дерби, но с очень низкой тульей и траурным крепом, пришитым поверх околыша. Костюм на нем очень короткий и тесный. Он всё ходит взад и вперед, пытаясь совладать со своим горем, но вдруг не выдерживает, роняет голову на старую лоханку матери и разражается рыданиями.
    Она откинула назад волосы, закрыла глаза, чтобы сосредоточиться, и продолжила:
    — В этот миг его, наверно, охватил ужас: он понял, что остался один в этом мире, которого так боялся, и который гнушался им. Потом, мне кажется, он должен был броситься к дверям и к окнам и надежно закрыть их.
    Мистер Нэйшен вобрал воздух еще глубже, погрузился в кресло и заметил, что, по его мнению, фантазия о закрытых дверях и окнах самая любопытная. Возможно, это случилось на самом деле; возможно, именно это положило начало необыкновенному интересу Эммануэля к замкам, стержням и запорам, так поразившему полицию, много лет спустя.
    Он медленно растер сигарету и, погасив ее, продолжил:
    — Эммануэль после смерти отца, вероятно, не только остался в одиночестве, но оказался бездомным, и для него началось жалкое существование скитальца, потому что он от случая к случаю помогал домохозяйкам и редко проводил больше дня на одном месте. Он был вроде деревенского поденщика, ходил от деревни к деревне, от одного крестьянского двора к другому и делал всякие работы по дому. За это его кормили, пускали переночевать, а иногда перепадало несколько монет. Он стряпал, убирал, чинил то да сё, пек хлеб для хозяев, но лучше всего ему удавалась стирка: для этого его обычно и приглашали.
    Но мистер Нэйшен не хотел, чтобы у его слушателей сложилось впечатление, будто у Эммануэля не было в те годы честолюбивой мечты. И если кто-то так думал, то заблуждался, потому что у этого мальчика была заветная, хоть и скромная цель, которой он никогда не изменял: уехать в Америку и со временем открыть там свою прачечную. Задача была непосильная, и чтобы добиться своего, он обрек себя на крайнюю бедность и лишения. Всё же он скопил достаточно денег на дорогу и немного сверх, и когда достиг двадцати лет, торжественно сошел на берег в Нью-Йорке.

    Стирка была его делом, и он сразу же нашел себе работу в прачечной, скромном заведении где-то в нижнем Ист-Сайде, и следующие несколько лет, как отмечено в собранных полицией после его смерти материалах, проводил долгие часы, согнувшись над лоханкой или гладильной доской. Жил он сам по себе, и если робость характера мешала ему обзавестись друзьями, она в той же мере охраняла его от врагов. Единственным удовольствием, которое он позволял себе, было курение, и мистер Нэйшен ощущал, что раньше или позже ему придется рассказать об этом, потому что покупка пачки сигарет сыграла роль в его гибели.
    Люди, знавшие Эммануэля в те годы, описывали его как худощавого, пышноволосого, робкого, но эксцентричного мужчину небольшого роста и слабого телосложения. Хотя мистер Нэйшен считал возможным поверить всему, что он слышал об Эммануэле Фогеле, он никак не мог согласиться с рассказами о его физической хрупкости, потому что всю жизнь Эммануэль обычно выполнял работу, от которой и здоровая ломовая лошадь откинула бы копыта на улице. Адвокат Джон Литтлтон рассказал:
    — Я знаю, что он, в конце концов, обзавелся своей прачечной. Вопрос только в том, сколько на это ушло времени.
    — На это ушло десять лет, — уточнил мистер Нэйшен. — К этому времени он скопил тысячу долларов и уже присмотрел место на первом этаже в Гарлеме, где, как он надеялся, его заведение будет процветать.
    Уже стемнело. Слуга-филиппинец в дальнем углу гостиной наполнял шляпки жареных грибов фаршем из крабов и омаров. Он гордился своим присутствием при таком разговоре, улыбался и одобрительно кивал всякий раз, когда мистер Нэйшен высказывал убедительный довод. Он считал, что его хозяин недостаточно напорист, что слишком часто позволяет своим гостям не столь высокого ранга брать верх в разговоре.
    Слуга выложил грибы на тонкие круглые тосты и сдобрил каждую порцию острым золотисто-коричневым соусом, который он сам довел до совершенства. Только начав работу у мистера Нэйшена, он на первых порах иногда опускал поднос, потирал руки и безудержно хохотал при остроумных замечаниях хозяина, закатывал глаза и бросал на гостей обольстительные взгляды, как бы призывая их оценить эти слова и тоже зааплодировать. Наконец, мистер Нэйшен разъяснил ему, что такое выражение одобрения, хотя согревает сердце и чрезвычайно лестно, не вполне отвечает строгим формам общения, и что ему нужно от этого отвыкнуть. Теперь, разложив грибы на серебряном блюде, он беззвучно приблизился к гостям, сверкая белыми зубами. В эту минуту мистер Нэйшен говорил:
    — Боюсь, что мне придется описать это новое место подробно. Начну с того, что в помещении была большая выходившая на улицу комната, а за ней — смежные комнаты меньшего размера, выходившие в переднюю комнату снимаемого помещения. Одно окно этой комнаты выходило на узкий боковой двор. Я это ясно изложил? Представляете ли вы план прачечной Эммануэля?
    Гости ответили, что представляют, и он продолжил:
    — Заняв это помещение, Эммануэль, прежде всего, сдал две маленькие комнаты пожилой одинокой женщине из цветных, занимавшейся своими делами и не лезшей в чужие. Когда сделка между ними была завершена, дверь со стороны прачечной закрыли и закрепили болтами, но Эммануэлю этого показалось мало, и он надежно забил ее гвоздями. Выходящее во двор окно он забрал железными прутьями, посаженными так тесно один к другому, что и перепелятник между ними не пролез бы. После этого он установил на входную дверь с улицы два дополнительных замка с тяжелой цепью и для пущей предосторожности слесарь добавил крепкий железный болт, всё, как понимаете, с внутренней стороны.
    Джон Литтлтон выбрал себе гриб, откусил, проглотил и сказал:
    — Он уже вложил свой капитал в прачечную, поэтому много свободных денег у него тогда не оставалось. Что же он так основательно охранял, и что ему было терять?
    Марселла Кросби взволнованно подалась вперед в своем кресле.
    —Само собой разумеется, — сказала она, — те, у кого почти ничего нет, очень ревниво хранят свое добро, и добавила, что люди влюбленные и любимые, оставляют свои богатства без присмотра, и каждый может наложить на них руку или навредить; но когда любовь кончается, мы, наконец, сознаём, сколько богатств утекло у нас сквозь пальцы и всеми силами хотим удержать то, чем уже не владеем.
    Когда мы молоды и полны жизни, и здоровья нам не занимать, мы считаем, что всё это дано нам по особому праву и принимаем его без благодарности. Имея богатство, мы не думаем о нем, будто безразличие к вещам, которыми мы обладаем в изобилии, это гарантия того, что они останутся у нас навсегда. Но когда приходит старость с недугами, а жизнь изводит болями, и едва ли стоит за нее держаться, мы, наконец, открываем, что она слишком драгоценна, чтобы от нее отказаться, стараемся сохранить ее хитроумными усилиями и цепляемся за никчемные дни, которые нам еще остались.
    Марселла рассказала, что ее всегда занимала сказка о двери амбара и пропавшей лошади. Не потому что содержала непререкаемую истину, а из-за ее коварной хитроумной фальши. Если стремиться к точности, то для соответствия превратной натуре человеческого ума мораль нужно вывернуть наизнанку и предупредить всех, что незачем закрывать дверь конюшни, пока совершенно не убедитесь, что лошадь из нее пропала. Голос ее был смущенным, неуверенным, а потом совсем сник.
    Фил Коттман, опубликовавший ее работы и расхваливавший ее как величайшего поэта-мистика после Уильяма Блейка, приходил в замешательство от силы ее воображения, пока оно спокойно не улеглось между переплетами ее книг. Он опустил глаза на коврик:
    — Возможно, Эммануэль накопил больше денег, чем стоила прачечная, и спрятал излишек наличности где-то в доме. Если это так, то меры предосторожности были вполне оправданны.
    Парк перед домом был залит светом мягкого и щедрого солнца, а доктор Флюгельман молча смотрела в окно, полузакрыв опечаленные глаза, но вдруг взмахнула рукой в сторону птичьего домика:
    — О, нет, нет! Он боялся не чего-то определенного и реального. Прачечная со всеми замками, запорами, болтами и стержнями была лишь его маленьким скворечником, где он надеялся оставаться в безопасности. О, как хорошо я знаю людей такой породы, и как много их было среди моих пациентов. Они всегда предчувствовали свою судьбу. Они боялись, что их ограбят или убьют, что за следующим домом их ждет ужас, уготованный только им.
    Женщина обернулась к Уолтеру Нэйшену и спросила, выказывал ли Эммануэль свое беспокойство другим людям, теперь вошедшим в протокол его смерти, но он ответил, что не знает. А через минуту уже рассказывал о подробностях жизни Эммануэля в новом соседстве. За все месяцы, что он прожил здесь, Эммануэль ни разу не вышел за пределы этого крошечного района. Помощников у него не было. Он продолжал работать долгие часы, даже дольше чем прежде. Никто не припомнил, чтобы он хоть раз сходил в театр или даже в кино. Он ничего не читал.
    Он не пил и не играл. У него не было друга, с которым он мог бы поговорить о жизни или поделиться с ним своими стремлениями и страхами. У него не было возлюбленной. Так он прожил какое-то время, а потом, однажды вечером, доставив заказчику пакет выстиранного белья, остановился у табачной лавки на другой стороне улицы, как раз напротив его прачечной, и купил пачку сигарет. Было десять вечера, и продавец, знавший его, как и всех своих покупателей, спросил, собирается ли он отойти ко сну. Эммануэль ответил, что охотно пошел бы спать, но не может, потому что ему нужно еще пару часов поработать сегодня вечером. Продавец видел, как он перешел на другую сторону улицы, открыл свои замки, зашел в прачечную и зажег свет. Через четверть часа продавец опять случайно взглянул на другую строну улицы и, увидев, что свет в прачечной погас, сказал себе: "Значит, сегодня Эммануэль всё-таки недоработал".
    Он отвел взгляд и зашел за прилавок, но в этот миг им овладело странное ощущение беды, он почувствовал, что на другой стороне улицы случилось что-то нехорошее, и нерешительно стоял в своей лавке, глядя на дверь Эммануэля. Почти в тот же момент, когда продавец заметил, что свет погас, квартирантка Эммануэля, цветная старуха, жившая в задних комнатах, услышала три выстрела в прачечной. Выстрелы ее испугали. Он подошла к забитой проходной двери и окликнула:
    — Что-то случилось? У вас всё в порядке?
    Ответа не последовало. Она поспешно вышла из своей двери на улицу и тут же натолкнулась на проходившего мимо полицейского. Что она сказала полицейскому, осталось неизвестным, но вполне вероятно, что ничего не сказала о трех выстрелах. Если бы она сказала о них, то, по мнению мистера Нэйшена, мысль об обычном самоубийстве никому бы и в голову не пришла.
    — Она была возбуждена, — сказал Джон Литтлтон. — Может быть, ей пришла в голову такая мысль, и она сказала копу, что человек из прачечной застрелился. А у копа, вероятно, не возникло к ней никаких вопросов.
    Мистеру Нэйшену это объяснение показалось логичным. По крайней мере ни полицейский, ни старуха, когда они подходили к двери прачечной, даже не думали об убийстве.
    Все это продолжалось не больше минуты, но уже собралась толпа. Полицейский нашел дверь закрытой и понял, что не сможет попасть внутрь, не взломав ее. Тогда он вспомнил об окне. В толпе нашелся мальчишка, полицейский усадил его себе на плечи и попросил пролезть в окно, чтобы открыть дверь изнутри. Но Эммануэль не забыл и об этом окне и заколотил переплет, о чем сказал мальчишка. Тогда полицейский передал ему дубинку и попросил разбить стекло. Мальчишка разбил и спустился в комнату. Стоявшие на улице почти сразу услышали, как он возится с замками и болтами. Наконец, он справился с ними, и дверь к самой загадочной тайне нашего времени распахнулась.
    Как раз в эту минуту зазвонил телефон, и мистер Нэйшен снял трубку, а, положив ее, продолжил рассказ.
    Длинная резкая полоса яркого света от фонарика полицейского упала на Эммануэля Фогеля, истекавшего кровью посреди комнаты. На его лице застыл ужас, как если бы то, чего он втайне боялся, вдруг случилось наяву, и когда полицейский и собравшиеся смотрели на него, его рука на бедре дернулась, обмякла и соскользнула на пол. Он трижды пошевелил губами, как бы пытаясь что-то произнести, затем содрогнулся, будто что-то осело у него внутри. Его глаза открылись и застыли на потолке терпеливым отрешенным взглядом смерти, а неотступная цель его пустой и безвкусной жизни была достигнута. Полицейский сразу обратил внимание на то, что рядом с телом не было оружия, а затем, что в жертву было произведено три выстрела: два в голову, и один — простреливший правую руку. Поняв, как это важно, он попросил кого-то на улице позвонить в полицию и сообщить об убийстве. Потом он выдворил толпу из комнаты и вновь завинтил болты на двери.
    Он нашел выключатель, зажег свет и стал продвигаться вперед с нервной осторожностью. Теперь он был уверен, что убийца всё еще находится в комнате, но, тщательно обыскав ее, не обнаружил в ней никого. Не найдя убийцу, он решил, что должен, по меньшей мере, найти его оружие, но пистолета тоже нигде не было. К этому времени подъехали карета скорой помощи и полицейский автомобиль. Медицинский эксперт сразу же определил, как именно погиб Эммануэль: в него стреляли с расстояния в несколько футов из револьвера, удерживаемого на уровне его головы. Это было убийство, сказал он, и ничто другое. Тут же комната заполнилась экспертами, проверявшими, измерявшими, снимавшими, обследовавшими и задававшими вопросы. Они обнаружили, что одно окно было закрыто и заперто изнутри, и все железные стержни были на месте. Дверь в комнаты старушки всё еще была затянута болтами, заперта изнутри и крепко заколочена гвоздями. Увидев всё это, эксперты по убийствам посмотрели друг на друга в недоумении и покачали головами.
    Тогда полицейский повторил свой рассказ, и детективы вновь опросили тех, кто стоял у двери, когда она распахнулась. Они проверили каждую мелочь в рассказе полицейского: дверь, вне всякого сомнения, была закрыта изнутри, сказали они, а когда мальчишка открыл ее, точно никто не вышел из комнаты. На этот счет у них не возникло ни малейшего сомнения. Они могли поклясться в этом, когда угодно и где угодно. Тогда эксперты по убийствам вернулись к своей работе и принялись за нее всерьез. Если убийца не покинул прачечную, он, очевидно, должен был всё еще где-то в ней оставаться. В последующие дни они чуть не полностью разобрали всё помещение, пытаясь найти в нем потайные люки, раздвижные панели и даже отверстия в стенах и потолке, через которые можно было бы произвести выстрел из пистолета. Они цеплялись за каждый намек, исчерпали все возможности, но ничего не обнаружили. По сей день тайна убийства Эммануэля Фогеля, кем он был убит и по какой причине, остается столь же необъяснимой, как и в ту февральскую ночь.
    — Как же насчет мальчика? — спросил Фил Коттман. — Ведь он мог подобрать пистолет, пока находился один в комнате. Кто-нибудь подумал об этом?
    — Да, — ответил Нэйшен. — Все об этом подумали, включая копа, который оказался первым на этом месте. Когда он обнаружил, что оружия нет, то, еще не закрыв дверь, обыскал мальчика, но у него не было пистолета.
    — Теперь, — сказал он, — я хочу прояснить некоторые моменты, которые могут вызвать у вас вопросы. Начать с того, что не нашли никаких отпечатков пальцев, никаких прядей волос в кулаке жертвы, никаких разорванных на клочки писем, никаких оторванных пуговиц — фактически, никаких материальных улик любого рода. В белье, отданном в стирку, никто не рылся. Всё было в полном порядке и ни своем месте. Стекло в забранном прутьями окне осталось целым, передняя комната имела, как всем известно, прочные запоры изнутри. Можно было, конечно, предположить, что убийца, покинув комнату, вновь закрепил болты и цепи, но даже если бы он был способен это сделать, у него на это не было времени. И, конечно, ему пришлось бы стать невидимкой, потому что продавец из табачной лавки неотрывно следил за дверью с момента, когда погас свет и до того, как собралась толпа.
    Позднее изучили всю жизнь Эммануэля, шаг за шагом, от рождения до смерти. Он не был скрывавшейся знаменитостью или тайным агентом другой страны. Он был именно тем, чем казался: малограмотным, темным, запуганным и эксцентричным работником из прачечной. Он жил одиноко и почти не имел знакомых.

    К западу, по Мэдисон-авеню, катили в обе стороны непрерывным враждебным потоком машины, блистая в послеполуденном свете желтым, зеленым и оранжевым цветом. Где-то дальше на север взвывала сирена скорой помощи, приближавшейся к Ист-Ривер, а доктор Флюгельман напряженно вслушивалась. Звук тревожного сигнала был ей слишком знаком, она сжала пухлые пальцы в кольцах и сказала:
    — Не знаю почему, но мне казалось, что Эммануэль погибнет от сокрушительного удара, зверского и первобытного, а не от пистолетного выстрела, совсем ему не подобающего.
    Она объяснила, что пока мистер Нэйшен рассказывал свою историю, ее ум не бездействовал, а сплетал свою собственную фантазию об Эммануэле и лоханке его матери. Как все, конечно помнят, он провел рядом с ней ранние годы, когда человек становится собой. Когда же он, наконец, покинул свою страну, какой самой драгоценной вещью он обладал? Ну, конечно, это была лоханка, и только этот предмет из прошлого привел его в Америку. Он не мог покинуть ее, даже если бы пытался, потому что был привязан к лоханке, как другие бывают привязаны к самым дорогим для себя людям. Она стала ему отцом и матерью, сестрой и братом; и даже чем-то вроде преданной супруги, жены, делящей с ним его труды, защищающей его перед происками мира, которого он так боялся. Доктор Флюгельман продолжала, что мы все хотим чувствовать себя в безопасности. Эта потребность нормальна и естественна, ведь сама жизнь небезопасна. Она жестка и жестока, и цель ее — не покой, а разлад. И если мы почувствовали себя в безопасности, мы и впрямь счастливчики, потому что можем наслаждаться всем чудесным, чем жизнь также одарила нас; но если мы обезопасили себя сверх меры, если мы отказываемся от слишком многого ради безопасности, мы отвергаем саму жизнь. Кто скажет, где проходит разделяющая грань? Как можем мы знать, живем ли мы в полной безопасности или совсем отреклись от жизни? Она опустила голову со смиреной улыбкой, как бы прося прощения за свою банальность и надоедливость, и произнесла мягко:
    — А теперь, если вы позволите мне, я закончу свою маленькую фантазию об этом человеке и его лоханке. Вы ведь помните, что мать Эммануэля отдала всю свою жизнь стирке в ней, а сам Эммануэль, хоть и не сознавая этого, распорядился своей жизнью таким же образом. В чем же суть их завершившихся жизней? Куда ушли вся их жизненная сила, вся энергия, упорство и стремления? Я думаю, что все они потонули в этой лоханке.
    Она повернулась в кресле, поиграла бусами на шее и продолжила. Она думает, что слившиеся воедино жизни Эммануэля и его матери повлияли на древнюю деревянную лохань со стиральной доской в такой степени, что лохань фактически осознала свое существование и существование своих мучителей. В ней пробудились тени осязания, до нее стало доходить зачаточное неосмысленное чувство боли. Возможно, в последние месяцы работы Эммануэля ее иногда охватывала дрожь. Возможно ей удавалось проскальзывать вперед по скамье, избегая своего угнетателя, а Эммануэль вновь хватал ее покрасневшими мыльными руками и водворял на место, терпеливо вздыхая. Возможно, лоханка иногда даже противилась ему, и он ощущал, что между ними возникала напряженность и внезапная враждебность. Тогда, однажды ночью, в лоханке таинственным образом зародилась жизнь, точно так же, как некогда, столь же таинственным образом она зародилась в Эммануэле и его матери, и в этот момент лоханка осознала неразрывные узы между ними тремя; но она не могла знать, что Фогельсы — это человеческие существа и поэтому почти неуничтожимы, и могут легко перенести то, что лоханка не в состоянии выдержать… Все это случилось в февральскую ночь, когда Эммануэль купил себе сигареты и перешел на другую сторону улицы. Потом, когда он собирался еще поработать, лоханка собрала все свои силы, поднялась, ударила его и размозжила ему череп.
    Доктор Флюгельман протянула свой бокал вперед к окну так, чтобы солнечный луч упал не него и оживил рассыпанные по кристаллу розовые и зеленые блики. Тут, увидев, что Джон Литтлтон собирается что-то возразить на ее предположение, она улыбнулась и сказала примирительно:
    — Не думайте, я всё понимаю. Он не был убит ударом лоханки. Он был убит выстрелом из пистолета. Ведь это делает мой рассказ еще бестолковей?
    — Эммануэль Фогель был убит столь же реальным человеком, как любой из нас в этой комнате, — сказал Джон Литтлтон, и, мне кажется, я знаю, как он это сделал. Теперь самое главное определить мотив. Предположим в этом случае самый банальный из всех мотивов: корысть.
    И он продолжил:
    — Живущие в страхе люди сами накликают на себя беду. Если бы Эммануэль вел себя, как другие, соседи, вероятно, не обращали бы на него внимания, но со всеми этими болтами и замками, можно было подумать, что он хранит какие-то драгоценности, оправдывающие такую защиту. Мы можем понять ум других лишь исходя из содержания нашего собственного ума, и поскольку самым дорогим для тех, кто знал его, были деньги, у всех у них, раньше или позже, появилась мысль, что его богатство спрятано где-то в его комнате. Вполне естественно, что кто-то из них, придя к такому выводу, решил отобрать эти деньги себе.
    Теперь у нас появился логичный мотив, — сказал мистер Литтлтон. — Далее мы должны провести преступника в комнату. Он мог попасть туда между моментом, когда Эммануэль вышел из табачной лавки, и моментом, когда прозвучали выстрелы. Никто, конечно, точно не скажет, но я думаю, что кто-то просто постучал в дверь, и когда Эммануэль спросил, что ему нужно, тот сказал, что пришел за постиранным бельем.
    Беспричинный страх, по мнению Литтлтона, еще наивнее, беспочвенного доверия. Эммануэль так долго успокаивал свои страхи вымыслами, которые должны были его защитить, что уже перестал отличать опасное от безвредного. И то, что убийца обратился к нему с совершенно обычной просьбой, его успокоило, и он открыл ему дверь безо всякого предчувствия. Тогда, чтобы защитить себя и своего убийцу от внешнего, в равной степени угрожающего им обоим мира, он вновь закрыл все замки и запоры. Возможно, пришедший не собирался убить Эммануэля, а хотел лишь припугнуть, чтобы тот отдал ему деньги, но когда Эммануэль увидел пистолет, у него сдали нервы, и он бросился на грабителя с такой отчаянной сверхчеловеческой отвагой, какая может родиться лишь у очень робкого человека. Несомненно, грабитель не предполагал, что встретит такой героический отпор. Возможно, он тоже испугался и захотел вырваться из истерической хватки Эммануэля и всадил ему пули в голову. Потом он бросился к двери, но не успел справиться с запорами, а под дверью уже собралась поджидавшая его толпа.
    — Хорошо, — сказал Фил Коттман. — вы смогли провести его в прачечную. А теперь попробуйте вывести его оттуда через запертую дверь, с которой не сводят глаз собравшиеся перед ней люди, если сможете.
    Для мистера Литтлтона эта часть загадки оказалась самой простой. Настолько простой, что другие, кажется, вообще не поверили в его решение. Но сам он был уверен, что всё происходило именно так, как ему представляется.
    Он объяснил, что вообразил убийцу, стоящего в этой тёмной комнате. Он слышит гул толпы за дверью, а его холодный ум напряженно работает. Он понимает, что попал в западню, и если попытается спрятаться здесь, его сразу же поймают. Вдруг его осенило: он увидел единственный путь к спасению, трюк, известный каждому поднаторевшему проходимцу. Ведь увидев хозяина прачечной, истекающего кровью на полу, публика будет так поражена и так далека в этот миг от всякого здравого суждения, что ни один глаз не заметит ничего другого. Поняв это, он прижался спиной к стене у самой двери, и как только она стала открываться, вставил ногу в щель и развернулся спиной к толпе, которая внесла его в комнату. Так, не замеченный никем, он оказался впереди всех бросившихся на поиски злодея. Чуть позже полицейский решил закрыть дверь и выгнал убийцу на улицу вместе со всеми горожанами.
    Фил Коттман рассмеялся.
    — Что ж, в этом том что-то есть. Представьте, вот он стоит там, куда коп его вытолкал, отряхивает пыльное пальто и размышляет: "Позволь этим копам хозяйничать, так они загребут весь город. Я здесь живу, я плачу налоги и не останусь тут больше ни минуты, чтобы всякие копы меня толкали!" Толпа перед ним расступилась, и он неспешно удалился с орудием убийства, которое болталось у него на поясе.
    Марселла Кросби начала было говорить, но передумала. Она вздохнула и стала пристально смотреть в окно, сжав подбородок тонкой напряженной ладонью. Дома за парком отбрасывали друг на друга резкие клинья теней. Две птички прилетели к своему домику и опустились на выступ, ероша перья и расправляя крылышки к солнцу. Увидев это, Марселла наклонялась вперед, дотронулась до густой листвы, окаймлявшей окно, и задумалась о вещах, которые у нее когда-то были, но теперь утеряны; о вещах, которые могли бы принадлежать ей, если бы у нее достало смелости их взять. Последние лучи солнца обливали парк густым медом. Она вновь тихо опустилась в кресло и подумала: "Посмотрите на деревья! Он вбирают свет и рассеивают его, они пьют свет, они преображают его так, чтобы он согласовывался с их формами, и раскидывают свои образы по траве внизу. Они клонятся к свету, забирая его последние лучики. Они не могут существовать без света, но будучи лишены разума, они не знают, что существует свет".
    Внезапно она сделала нервный отвергающий жест и сказала, что ни одно из решений не удовлетворяет ее полностью, но она согласна с мнением доктора Флюгельман, что путь, которым пришла к нему смерть, не в его природе. Она тоже думала, что погибнуть он должен был от обрушенного на него удара огромной силы. Другие посмеялись над ее откровениями и спросили, какое объяснение предложила бы она сама? Марселла ответила:
    — У Эммануэля никогда не было ничего, что могло бы скрасить ему жизнь. Поверьте мне, совсем, совсем ничего не было! Он даже не понимал, что у него хитростью отобрали все, на что он имел право и, как по мне, нет ничего страшнее этой мысли.
    — Быть может, вы правы, — согласился Фил Коттман, — и все же, как вы сами объясните запертую дверь, отсутствие оружия, исчезновение убийцы?
    — Простейшим образом, — ответила Марселла. - Я думаю, что в ночь его гибели Бог случайно оказался над Гарлемом. Он бросил взгляд долу и увидел Эммануэля, в поте лица трудившегося над своей лоханкой, работавшего яростно и безо всякой видимой цели. Тогда Бог оглянулся назад на истекшее время и увидел, чем была жизнь Эммануэля ранее. Потом он бросил взгляд вперед на грядущее время, чтобы узнать, что ждет его впереди. И, узрев это, проникся состраданием, потому что будущее не сулило ему ничего. Тогда Бог склонился над Эммануэлем, сжал его череп большим и указательным пальцем и раздавил.
Д. Вигенд: Улица канюков
  Предисловие: | +
    ЭТО ПРИЗОВОЙ РАССКАЗ, представленный на конкурс, проводимый журналом "EQMM".

    На данный момент автору рассказа "Улица канюков" чуть больше тридцати. Свой первый рассказ Дэннис Вигенд (Dennis Wiegand) опубликовал более пятнадцати лет назад, однако до сих пор продолжал "возиться с ним… с неослабевающим усердием".
    В годы войны Дэннис Вигенд был штатным сотрудником журнала "Yank". Работал зарубежным корреспондентом и редактором в нью-йоркском филиале. Также Вигенд занимал должность исполнительного секретаря "Комитета ветеранов
Америки"*
American Veterans' Committee
.
    После того как во время одной из своих многочисленных поездок Вигенду пришлось провести целую зиму в Исландии, он старается в холодное время года уезжать в тропические страны. Вигенд побывал на Гаити и в Мексике, где на берегу озера Чапала в городе Ахихик он впервые услышал легенду, на которой основан сюжет его отмеченного наградой рассказа.

    ПО неровному, потрескавшемуся тротуару легким шагом шел Перико Чавес. Детектив полиции насвистывал популярную мелодию, как нельзя лучше подходившую духу района, где он жил и работал. Эти несколько неприметных кварталов, затерянных в глубине Мехико, местные жители ласково называли "районом канюков".
    С древних, обожженных солнцем крыш, несколько этих зловещих на вид помощников Федерального Департамента санитарного надзора свысока смотрели на Перико Чавеса, обязанного по закону защищать их. Птицы нервно переминались с ноги на ногу, когда он проходил мимо.
    Такой же эффект Перико Чавес производил и на жителей своего района. Конечно, муниципалитет одарил Перико элегантной коричневой униформой с позолоченным значком и присвоил ему звание детектива, однако сам Чавес предпочитал носить на службе свой потрепанный, пропитанный пылью серый костюм. Это ни на секунду не могло обмануть "район канюков". Несмотря на добродушие и снисходительность Перико Чавеса, у которого было десять собственных детей, он все равно оставался полицейским. Люди это знали, и Перико знал, что они это знают.
    Разумеется, новая должность принесла и несколько дополнительных песо, позволивших с чуть большей уверенностью удовлетворять непрекращающийся спрос на
тортильи*
тонкая лепешка из пшеничной или кукурузной муки, употребляемая в пищу главным образом в Мексике, странах Центральной Америки и США.
и
фрихолес*
латиноамериканское блюдо из бобов или фасоли
. Господи, как же эти дети умели есть!
    Однако фортуна не слишком радовала Перико Чавеча. Даже в ежемесячной Национальной лотерее. Ни одного выигрышного билета.
    Перико Чавес продолжал свой путь по многолюдным улицам, где тут и там были открыты фруктовые и овощные лавки. Он почувствовал легкий укол тоски, когда проходил мимо ларьков, где продавались безделушки и туалетные принадлежности. Там было столько красивых вещей...
que bonitas!*
Какая красота! (исп.)
... которые можно купить для девочек, если у вас есть столько же песо, сколько и девочек.
    Краем глаза Перико замечал, как кто-то тайком сбегал, лавируя между прилавков, дабы избежать пристального внимания детектива. Обычно днем эти типы себя не проявляли. А вот ночью "район канюков" был во власти людей-падальщиков. Ночью, когда их пернатые коллеги прятали свои головы под крылья.
    В среде столь бедных людей нельзя было по справедливости использовать такие слова, как "вор" или "бандит", настолько скудна была пожива этих многочисленных головорезов. И все же человеку из большой семьи (пусть даже он и детектив) было приятно прогуляться по "кварталу канюков" при ясном дневном свете. По пути несколько минут энергичной работы дубинкой, уклонение от одного-двух брошенных в него камней, и можно было спокойно вернуться в лоно семьи и в безопасность крепко запертого на ночь дома. Перико Чавес не должен был подвергать сомнению мотивы властей, которые назначили его быть детективом. Представители власти были мудрыми и добрыми людьми. Многие даже умели читать и писать.
    Внезапно благостное настроение Чавеса изменилось. Что-то было не так в середине следующего квартала. Перико ускорил шаг, на ходу доставая из-под полы пиджака револьвер и дубинку. Он также слегка отклонил шею назад, чтобы почувствовать успокаивающее давление длинного ножа, зажатого в ножнах между лопатками.
    Канюки расправили крылья и пристально глядели на детектива. Они тоже услышали выстрелы, приглушенные толстыми глинобитными стенами
кантины*
(исп. "cantina") — бар, погребок, подвальчик, кабачок, таверна (в Италии, испаноязычных странах и США).
"Эсперанса". Птицы с нарастающим интересом ожидали развития событий.
    Перико уже порядком вспотел, пробираясь сквозь шумную толпу к решетчатым распашным дверям кантины. Объявление о запрете на вход для женщин и несовершеннолетних, отчетливо видневшееся при смыкании дверей, беззастенчиво игнорировалось.
    Посвятив некоторое время обеспечению соблюдения этого мудрого правила, Перико Чавес чуть не забыл о распростертом теле, безмолвно истекавшем кровью на полу перед барной стойкой, в луже воды, где плавали ошметки лаймовой цедры и окурки. Лишь когда женщины и дети, переругиваясь, покинули кантину, детектив Чавес властно шагнул в круг мужчин, образовавшийся вокруг тела.
    — Это Хулио Рамирес, да воссияет над ним Вечный Свет, — благочестиво сообщил ему бармен, склонившись над высокой, узкой, покрытой жестью стойкой бара.
    — У меня есть глаза, — резко отозвался Перико. — Кто совершил этот бесчестный поступок?
    — Не знаю, — пожал плечами бармен. — Глаза на затылке не растут.
    — Ой, Пако, — покачал головой Перико, — вот если бы я проделал дырки в чьем-нибудь затылке, возможно, там выросли бы глаза.
    — Невежливо так говорить с человеком, который зарабатывает на жизнь тяжким трудом, — покачал головой бармен. — Ты, Перико, и сам прекрасно знаешь, что многие одобрят это убийство. И ни один честный человек не назовет тебе имя убийцы.
    — Да, дядюшка Перико, — раздался чей-то голос из круга собравшихся. — Ты же знаешь, что в большинстве случаев мы всегда поможем тебе сберечь свой авторитет перед властями. Но этот Хулио Рамирес, да упаси Господь его душу, был жалкой вонючей крысой.
    Перико Чавес пожал плечами и приказал патрульному полицейскому вызвать по телефону скорую помощь. Полицейский отправился звонить. В аптеке, в двух кварталах от кантины, имелся телефонный аппарат.
    — Сожалею, Пако, — сказал Перико бармену, — но придется закрыть эту часть бара, пока Хулио Рамиреса не увезут. В таких случаях действуют строжайшие правила. Может, у тебя найдется несколько этих лживых газетенок, чтобы прикрыть тело от мух?
    Те посетители, кто оказался в запретной зоне, осторожно брали свои стопки с текилой и бутылки с пивом и, перешагивая через обтянутые джинсами ноги Рамиреса, отходили в сторону, занимая места в другом, уже переполненном конце бара.
    Перико Чавес любезно принял от бармена бутылку холодного темного пива и, сдвинув шляпу на затылок, принялся ждать.
    Бесполезно было бы дальше вникать в дела, которые его не касались. Раз не было свидетелей, то что можно было сделать? Бесполезно обыскивать людей в поисках оружия, которое явно находилось уже бог знает где. Перико сам видел множество подростков в широких рубахах, спешивших покинуть кантину, чтобы, вероятнее всего, отнести пистолет домой своему папаше, который спрячет его в безопасное место.

✎﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏

    В это же самое время Рикардо Салазар, начальник отдела по расследованию убийств, столкнулся с деликатной проблемой, касавшейся международных отношений.
    — Для нас большая честь, — мурлыча, говорил он высокому, воинственного вида мужчине, которого только что с помпой и церемониями проводили в его кабинет, — принимать у себя с контрольным визитом знаменитого инспектора Килгарена из полиции такого великого мегаполиса, как город Нью-Йорк.
    Инспектор Килгарен с интересом огляделся.
     — Спасибо, сеньор Салазар, — сказал он. — Этот визит не такой уж официальный, но я был бы рад возможности понаблюдать за вашими методами расследования убийств.
    — Ах, так вы в Мексике на отдыхе? — спросил Рикардо Салазар. — А Плавающие сады
Сочимилько*
это лабиринт из каналов, сохранившийся в Мексике с древних времен, когда ацтеки построили здесь систему чинамп — искусственных плавучих садов. Сегодня Сочимилько — объект Всемирного наследия ЮНЕСКО.
вы уже видели?
    — Конечно, — простонал нью-йоркский полицейский. — И Чапультапекский
дворец*
бывшая резиденция губернаторов, императоров и президентов Мексики на холме Чапультепек в Мехико, на высоте 2325 м над уровнем моря. Был заложен в 1785 году вице-королем Бернардо де Гальвесом.
тоже. И почти все остальное. Жена таскала меня по всем достопримечательностям. Сегодня она осматривает фрески Диего
Риверы*
Диего Мария де ла Консепсьон Хуан Непомусено Эстанислао де ла Ривера и Баррьентос Акоста и Родригес; (1886–1957 гг.) — мексиканский живописец-монументалист, политический деятель левых взглядов.
. Но я-то всего лишь старый
"снегирь"*
полицейский, милиционер или другой оперативный работник в форме. В рассказе использовано жаргонное английское слово "harness-bull", аналогичное русскоязычному воровскому понятию "снегирь". (воровской жаргон)
, поэтому решил посмотреть, как вы работаете.
    Начальнику убойного отдела стало немного неловко. Ведь перед ним стоял полицейский с международным авторитетом.
    — К сожалению, — учтиво промолвил сеньор Салазар, — у нас сейчас нет подходящего дела для демонстрации нашей работы. Конечно, ситуация в нашем городе не слишком благоприятная. И в любом случае при отсутствии таких великолепных возможностей, какими обладает ваша замечательная организация, я уверен, что наши грубые, хотя и довольно эффективные, методы могут вас разочаровать.
    — Признаюсь, — с улыбкой сказал инспектор, — я искренне верю в раскрытие преступлений на строго научной основе. И я не совсем понимаю, как вам удается держать под контролем город, населенный тремя с лишним миллионами горячих, эмоциональных людей, без новейшего оборудования и современных методов.
    — Вы, наверное, забываете, инспектор, — заметил Салазар с легким раздражением в голосе, — что преступления горячих, эмоциональных людей не так уж сложны. Отпечатки пальцев малоэффективны при поиске человека, совершившего убийство под влиянием момента. Особенно, если у этого человека не было судимости. По сути, мы во многом зависим от банальных информаторов.
    — Честно говоря, — признался американец, — мы тоже ценим хороших информаторов. Однако я хотел бы увидеть мексиканского детектива в реальной работе.
    — Ну, я не детектив, — пожал плечами Салазар. — Я администратор. И даже в некотором роде политик.
    Именно в этот момент, когда шеф детективов внутренне содрогнулся от уничижительной самохарактеристики, навязанной ему этим выдающимся иностранцем, весть об убийстве в кантине "Эсперанса" дошла до Главного управления. Секретарь полиции по телефону как бы между прочим проинформировал начальника убойного отдела о случившемся: обычная мера предосторожности на случай, если речь пойдет о сомнительных политических решениях.
    Секретарь с напряженным вниманием выслушал указания, переданные ему по телефону. Затем, с лихорадочной поспешностью выполняя приказы шефа, он еще раз проверил имя жертвы и уточнил место происшествия, тщетно пытаясь найти ключ к пониманию политического значения совершенного убийства.

✎﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏

    Если секретарь, занимавший довольно высокий пост в Управлении, был удивлен и озадачен официальным интересом к столь незначительному убийству, то чувства, охватившие Перико Чавеса, когда в район его безмятежного бдения начали во множестве съезжаться машины с мигалками и сиренами, можно было назвать невероятным ужасом.
    Теряя всякое доверие к собственным глазам, которые верой и правдой служили ему все эти годы, Перико наблюдал, как огромные, блестящие седаны один за другим подъезжали к бровке тротуара. В мгновение ока кантина "Эсперанса" заполнилась полицейскими. Однако там было гораздо меньше людей, чем прежде, поскольку "район канюков" тихо растаял под влиянием невыносимого жара, который некая невидимая политическая линза необъяснимым образом сфокусировала на покойном Хулио Рамиресе.
    Возможно, Хулио Рамирес действительно был незаконнорожденным сыном El
Presidente*
президент (исп.)
, как он часто хвастался. Иначе откуда такая шумиха?
    Ошеломленный Перико Чавес оказался перед лицом самого шефа убойного отдела, человека, которого многие более опытные и старые детективы никогда даже не видели. Для человека, у которого на содержании находилось десять детей, это была высокая честь, хотя, по правде говоря, Перико вполне мог обходиться без этой чести до конца своей жизни.
    К счастью, шеф не обратил на него особого внимания, предоставив Перико Чавесу возможность самому представиться в том случае, если "большой человек" из Нью-Йорка вдруг пожелает с ним познакомиться.
    — Вот перед вами типичный случай, — обратился Рикардо Салазар по-английски к инспектору Килгарену. — Подлое убийство в баре. Оружия с отпечатками пальцев нет. Пули, выпущенные с очень близкого расстояния, прошли через тело и разбились о стены, не оставив следов. Мотива, скорее всего, нет. Преступление, вероятно, совершено под влиянием эмоций, что совершенно бесполезно для сужения круга возможных подозреваемых.
    Американский гость вежливо кивнул, оглядываясь на мощную шеренгу детективных талантов, направленных на это гиблое дело, не имеющее ни мотива, ни улик.
    — А вот этот человек, — продолжал Салазар, с видом туристического гида указывая на Перико Чавеса, — очевидно, детектив, занимающийся обычным патрулированием окрестностей.
    Поскольку Перико не владел английским, случайный жест начальника заставил его сердце биться сильнее. Явное изумление, с которым рослый гринго принялся рассматривать невысокого коренастого метиса, медно-смуглого не столько от солнца, сколько от густой индейской крови, текущей в его жилах, привело к тому, что у отца десятерых детей начали подкашиваться колени.
    Перико Чавес страстно желал, чтобы ему позволили остаться простым полицейским, спокойно управляющим своей небольшой территорией в Мехико.
    — Что он может сказать по этому поводу? — поинтересовался инспектор.
    — Несомненно, на основании полученной информации он уже арестовал виновного, — пояснил Салазар.
    Затем, сосредоточив свое внимание на Перико Чавесе, начальник убойного отдела перешел на испанский.
    — Итак, — промолвил он, — кто это сделал? Ты, разумеется, уже отправил его под арест?
    С улыбкой на устах Рикардо Салазар ждал ответа. Он все знал о спонтанных потасовках в барах. Именно поэтому он был уверен, что убийство будет немедленно раскрыто, и он позволит своему уважаемому гостю увидеть, как полиция Федерального округа ловит преступников.
    Перико Чавес вдруг поймал себя на мысли, что говорит по-испански так, как если бы он изучал его по переписке, а думает при этом на родном индейском диалекте своей старой матушки, жившей в маленькой горной деревеньке в штате Халиско.
    То и дело запинаясь, он сообщил о нехватке информации.
    — Что? — нахмурился шеф. — Я отказываюсь в это верить!
    Перико Чавес стал путано оправдываться, пытаясь объяснить, что жители его района, обычно столь щедрые на информацию, в решающий момент лишили его своего доверия.
    — Я такого не потерплю! — воскликнул Салазар, и его голос прозвучал как удар плетью с железным наконечником. — Ты арестуешь всех, про кого известно, что они находились в этой кантине во время убийства. Отведешь их в участок и узнаешь имя виновного.
    Затем шеф убойного отдела с виноватым видом обернулся к инспектору Килгарену.
    — Похоже, мой друг, — с сожалением сказал он, — все не так просто, как может показаться. Однако прямо сейчас собираются и опрашиваются свидетели; и вскоре будет объявлено об аресте.
    — В таких случаях мы обычно говорим "в течение двадцати четырех часов", — с улыбкой заметил инспектор Килгарен.
    — Именно. В течение двадцати четырех часов, — сухо отозвался Салазар. — А теперь, инспектор, если вы позволите мне проводить вас в отель, я с удовольствием угощу вас в баре и продолжу начатую с вами беседу.

    Когда полицейские один за другим покидали злополучную кантину "Эсперанса", каждый из них бросал уничижительный взгляд на Перико Чавеса. Как он мог провалить такое простое дело и опозорить большого начальника! Коллеги не испытывали ни капли жалости к Перико и его очевидной дальнейшей судьбе.
    Перико Чавес дождался, пока тело Хулио Рамиреса, мелкого мошенника и местного задиры увезла машина скорой помощи. Затем он яростно набросился на бармена Пако, Лолиту, Мануэлу, Консуэлу, Аминиту и других девушек, работавших в кантине "Эсперанса" — но без особой надежды на успех.
    Что касается ареста всех свидетелей убийства Хулио Рамиреса, то это не просто не дало бы никаких результатов. Перико понимал, что, подвергнув стольких людей унизительным допросам, отец десятерых детей потеряет спокойствие даже на дневных улицах. И, конечно же, подобные действия навсегда перекроют любые источники информации.
    В общем, хотя уже казалось несомненным, что его полицейская карьера подходит к концу, Перико Чавес не стал исполнять приказ шефа о массовых арестах свидетелей. В конце концов, когда он вновь будет толкать тяжелую тачку, это почти наверняка будет происходить на тех же самых улицах. Так что, гораздо безопаснее нажить врагом шефа, нежели народ. К тому же в той затерянной горной деревушке в Халиско ему однажды пришла в голову интересная мысль: мексиканцы — все еще мексиканцы; а, что еще важнее, большинство мексиканцев — по-прежнему индейцы.
    Оставив тщетную атаку на работников кантины, Перико Чавес отправился в морг. В большой пустой комнате толпилась горстка любопытных. В дешевом муниципальном гробу лежал Хулио Рамирес.
    Перико Чавес поманил пальцем пожилого санитара морга. Когда тот подошел, Перико показал свой значок и быстро зашептал что-то на ухо старику.
    — Да пожалуйста, — пожал плечами санитар.
    Перико Чавес вытащил из кармана пиджака короткий кусок веревки, подошел к гробу и весьма почтительно связал ноги покойника. После этого Перико отправился домой наблюдать, как десять маленьких Чавесов будут поглощают свой ужин.
    Однако в ту же ночь он вернулся в морг и присел на корточки в самом темном углу большой комнаты, где в хлипком гробу лежал Хулио Рамирес. В тусклом рубиновом свете догорающей лампады метались тени.
    Смерть, казавшаяся такой обыденной и ничем не примечательной, когда она настигла Хулио Рамиреса на заплеванном полу кантины, теперь наделяла останки жертвы ужасающим величием. Затаившись в углу в характерной для индейцев позе ожидания, детектив Перико Чавес боролся со страхом, сжимавшим его горло.
    Он говорил себе, что нельзя быть таким глупцом и что ему следует немедленно вернуться домой, на свой уютный соломенный тюфяк. Он убеждал себя, что ему нужно всего лишь подождать несколько дней или недель, понаблюдать за всеми, кто вознамерится покинуть "улицу канюков", и он узнает имя убийцы. Ведь убийца наверняка рано или поздно сбежит, опасаясь доноса ревнивой возлюбленной или обманутого подельника.
    Перико Чавес говорил себе, что зависимость полицейской работы от древнего суеверия — пустая трата драгоценного времени, отведенного человеку на сон. И детектив сумел бы найти множество других причин, чтобы покинуть это жуткое место. Однако некий другой внутренний голос повелевал ему быть терпеливым и бороться со своими страхами.
    И Перико был вознагражден. Внезапно в жуткой тишине, потрясшей детектива до глубины души, в тусклом свете лампады появилась человеческая фигура и склонилась над открытым гробом.
    Перико Чавес бесшумно поднялся на ноги. Тремя быстрыми шагами он настиг призрачную фигуру и взмахнул дубинкой.

✎﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏

    Даже врожденная невозмутимость индейца-полукровки Чуи Ремоса была потревожена тем взрывом интереса и возбуждения, которые царили возле его тюремной камеры.
    В конце концов все оказалось довольно просто. Хулио Рамирес, давно омрачавший дружелюбную атмосферу кантины "Эсперанса", в неподходящее время оскорбил не того человека. Поэтому Чуи Ремос вытащил из-под рубахи огромный старый револьвер и разрядил содержимое его барабана в грудь Хулио Рамиреса.
    Итак, арест состоялся. Была ли необходимость этого ареста причиной чрезмерного рвения полиции? Стал ли этот арест поводом для особого распоряжения посадить неприметного полукровку Чуи Ремоса в камеру прямо в Управлении полиции?
    Чуи Ремос угрюмо смотрел на важных персон, взиравших на него сквозь решетку.
    Не последним из этих официальных посетителей был сеньор Рикардо Салазар, весьма довольный результатами расследования. Половину прошедшей ночи шеф убойного отдела ломал голову над тем, как бы эффектнее и, возможно, "научнее" представить уважаемому инспектору Килгарену методы работы звездного состава своих детективов.
    — Вот он. Видите? — с радостью в голосе говорил по-английски сеньор Салазар. — И прошло меньше двадцати четырех часов.
    Еще до конца не проснувшись (его подняли с постели вскоре после рассвета), инспектор Килгарен сонно глядел на невысокого убийцу.
    — Он признался?
    — Сразу же. Знает, что лгать бесполезно.
    — Кто-то его выдал?
    — О, нет, — ответил Салазар и улыбнулся. — Его поймал детектив, который постоянно работает в этом районе.
    Он махнул рукой в сторону Перико Чавеса, стоявшего рядом по стойке смирно. Чавес был чисто выбрит, причесан и опрятно одет.
    — Когда попадаются такие несложные дела, — продолжал сеньор Салазар, — наши местные детективы, прекрасно знающие свой район и людей, которые в нем живут, обычно работают в одиночку. Мы считаем, что высокая квалификация наших людей на местах позволяет быстро добиваться результата.
    — Правда? — промолвил инспектор Килгарен. — И как он вышел на преступника?
    — Психологическим методом, — ответил начальник убойного отдела.
    — Психологическим? — инспектор с уважением глянул на смуглокожего детектива. — Пожалуйста, объясните. Мне очень интересно.
    — Дело в том, что надо было знать характер человека, стрелявшего из револьвера, — сказал Салазар. — Пистолет — это вообще-то оружие цивилизованных людей. Но наш местный детектив понимал, что стрелявший был вполне себе дикарем, как и многие жители этого района. Действуя на основе этой теории, наш детектив демонстративно связал ноги покойника, когда тот лежал в гробу.
    — Связал ноги трупу? — искренне изумился инспектор Килгарен. — Какая от этого польза?
    — Дело в том, что это заставило убийцу в ту же ночь проникнуть в морг, чтобы развязать ноги мертвецу, — сказал Салазар. — Здесь, в нашем теплом климате, мы стараемся хоронить мертвых как можно быстрее, особенно если тело не подверглось бальзамирующей обработке.
    — Это разумно, — согласился Килгарен, хотя он все еще был озадачен. — Но зачем развязывать ноги умершему? Он же… ха-ха!.. никуда не собирался бежать.
    — Ах, нет, конечно, нет! — воскликнул Салазар. — Но бежать собирался убийца. Ремосу нужно было как можно быстрее скрыться. Нельзя было рассчитывать на то, что молчание свидетелей продлится слишком долго.
    — Вы хотите сказать, — с недоверием в голосе спросил инспектор Килгарен, — что убийца считал: раз ноги его жертвы были связаны, то и его собственные ноги тоже были стянуты веревками?
    — Вообще-то, да, — ответил Салазар и вновь улыбнулся. — В старых индейских деревнях это распространенное суеверие. Так что, понимаете, нужно было просто знать, о чем думал человек, стрелявший из пистолета. Это лучше, чем баллистическая экспертиза самого оружия.
    Килгарен протянул Салазару руку.
    — Это настоящая кульминация моей поездки в Мексику, — тепло сказал он шефу убойного отдела. — Расскажу об этом моим коллегам. У вас тут собралась отличная команда. Хотел бы я взять этого детектива с собой в Нью-Йорк. У нас там целая латиноамериканская колония.
    — Боюсь, мы и не могли бы его отпустить, — развел руками Салазар. — Без таких людей мы — ничто. Они становой хребет нашей полиции.
    Он протянул руку и по-отечески похлопал Перико Чавеса по плечу.
    — Как тебя зовут, уважаемый? — спросил Салазар уже по-испански.
    Тут с Перико Чавесом, который со страхом и недоумением слушал разговор на непонятном ему языке, случилось нечто ужасное. Внезапность вопроса по-испански парализовала его разум.
    Перико Чавес был так ошеломлен, что… забыл свое имя. В состоянии дикой паники он думал только о своих детях и о том, смогут ли они и дальше есть фрихолес и тортильи на заработанные им деньги.
    И Перико Чавес выпалил первое, что пришло ему в голову.
    — Diez
niños*
десять детей (исп.)
, — сказал он.
    Салазар, улыбаясь, повернулся к своему секретарю.
    — Проследите, — приказал он, — чтобы детектив полиции Диес Ниньос получил похвальную грамоту за свою отличную службу.
Д.В. Шихан: Гонорар есть гонорар
  Предисловие: | +
    ПРИЗОВОЙ РАССКАЗ, представленный на конкурс, проводимый журналом "EQMM".

    Хладнокровный и в меру циничный рассказ начинающего молодого автора, который живет в городе Марселлус (штат Нью-Йорк, США), где вместе со своей преданной женой и детьми на 27 акрах земли занимается фермерским хозяйством: разводит кур и овец, выращивает ели к Рождеству и репейник в качестве лечебного растения.
    Место действия рассказа Дэвида В. Шихана (David V. Sheehan) вымышленное, и любое сходство между описанным в тексте стадионом и какой бы то ни было другой спортивной площадкой является абсолютно случайным.
    Еще одна оригинальная история для нашего раздела "Черная маска".

    ДЖОРДИНО не был тем человеком, на которого стали бы обращать внимание во время баскетбольного матча. Здесь было много других, похожих на него мужчин — невысоких, смуглых, в двубортных пиджаках. Мужчин, говорящих скороговоркой и активно жестикулирующих; тех, кто проводит на стадионах много времени и готов долго сидеть на трибунах.
    Однако Джордино не был знаком с "Бостон Ареной", и он мог бы вызвать у кого-то мимолетное подозрение, когда замешкался у турникета, чтобы сориентироваться в обстановке. Потом он неторопливо проследовал к буфету на втором этаже, взял себе пива и отошел с ним к противоположной стене, подальше от толпы. Он остановился рядом с крупным блондином в пальто из верблюжьей шерсти. Мужчины не обращали друг на друга внимания, а разглядывали сновавших вокруг людей.
    — Кто этот голубь? — шепнул Джордино, едва шевеля губами.
    Блондин небрежно скользнул взглядом по окружающей их толпе.
    — Некто по фамилии Кашман. Номер "13" у "троянцев", — он поднес руку с сигаретой ко рту. — Неплохой номерок, а? Какого черта вообще кто-то носит номер "13"?
    — "Троянцы" любят число "13", — сказал Джордино. — С тех пор как у них в составе появился тринадцатый номер, они три года подряд выходят в финал. Так что, для "троянцев" "13" — счастливое число.
    — Для идиотов, — проворчал здоровяк-блондин. — А этот Кашман... Он вчера не только скрылся, не заплатив, но и сегодня, по мнению босса, собирается петь ту же песню. Вопрос надо закрыть раз и навсегда. Понимаешь, о чем я?
    — Понимаю, — Джордино глотнул пива. — Ничто не сравнится с домом, полным свидетелей. Я как Ричард
Уидмарк*
Richard Widmark; (1914–2008 гг.) — популярный американский актер, снимавшийся в жанровых кинолентах.
в одном из его детективов, — он задумчивым взглядом проводил прошедшую мимо блондинку. — Что мне сделать? Заколдовать его?
    — Тебе нужно быть умным, красавчик, — мягко произнес здоровяк. — Это тебе не Нью-Йорк, — он бросил окурок на пол и растер его ногой. — Верхний балкон закрыт. Пожарные правила. Но ты туда сможешь подняться.
    Джордино сделал еще один глоток пива.
    — А гонорар? Когда я получу гонорар?
    — Когда я буду знать, что Кашман мертв, — ответил здоровяк и негромко добавил: — Ты все получишь… когда увидишь свежие выпуски газет.
    — Не пойдет. Я все получу сразу после дела. Иначе я прямо сейчас отправляюсь в Бруклин. Там меня тоже ждут.
    Здоровяк-блондин дернул себя за воротник и уставился на рекламу пива на противоположной стене.
    — Ладно. Сразу после дела.
    Впервые Джордино метнул холодный взгляд на своего спутника.
    — Тебе, Джек, лучше пойти со мной. Здание большое. Вдруг я потом тебя не найду. А я ведь буду чертовски торопиться. Идем на балкон.
    Здоровяк закурил еще одну сигарету. Теперь, увидев и оценив взгляд Джордино, он больше не чувствовал себя начальником.
    — Ну… если ты так хочешь. Босс сказал, что работу нужно сделать сегодня же.
    — Умным нужно быть тебе, — усмехнулся Джордино. — Пошли.
    Он повернулся и двинулся вперед.

✎﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏

    На балконе было пусто. Ореол безлюдных теней висел над ярко освещенным колодцем "Арены". Двое мужчин стояли у перил, ограждавших балкон, и смотрели вниз на беспокойную толпу, заполнявшую зрительские трибуны.
    Внезапно громкоговорители, до сих пор монотонно бормотавшие статистику посещаемости, странно зашипели и затихли. Толпа загудела; послышались смешки. Когда же на площадку вышли "троянцы", а громкоговорители все еще молчали, зрители затопали ногами и заулюлюкали.
    Джордино сел, опершись руками о перила, и сверху осмотрел площадку внизу. Край балкона проходил ровно над головами зрителей и квадратом баскетбольного щита из прозрачного плексигласа. Далее на полу была видна разметка трехсекундной зоны.
    Придется ждать, пока Кашман сделает бросок именно оттуда — бросок, когда его никто не будет прикрывать. Ждать придется довольно долго. "Гэлы" постараются не допустить, чтобы Кашман выполнил этот бросок.
    Джордино стал рассматривать игроков "троянцев", которые сновали туда-сюда, отрабатывая приемы с мячом. Он увидел высокую стройную фигуру в желтой футболке "троянца" с черной цифрой "13" на спине, двигавшуюся так же непринужденно, как ласточка в свободном полете. Джордино негромко выругался и повернулся к своему спутнику.
    Блондин едва сдерживал зевоту. Джордино неприязненно нахмурил брови.
    — И что нам теперь делать?
    Здоровяк пожал плечами.
    — Это твой клиент. Ты и думай, — сказал он, зевая. — Покажи класс. Я-то баскетбол не люблю. Не отличу мяч от корзины.
    Джордино начал что-то немелодично насвистывать сквозь зубы. Его василисковые глаза изучали скучающее лицо собеседника.
    — Ладно, — сказал он. — Иди, встань у того выхода. Оттуда виден весь балкон. Если кто-то сюда поднимется, швырни в меня монеткой, — Джордино слегка улыбнулся. — А я буду следить за номером "13".
    Проследив за тем, как здоровяк занял место у выхода, Джордино вновь обратил свой взор на баскетбольную площадку. Капельки пота поблескивали на висках мужчины. Внизу, у столика хронометриста яростно спорили спортивный комментатор и судьи. Однако громкоговорители молчали. Судья вышел на площадку с мячом, зажатым у бедра, и дал свисток.
    Джордино натянул на руки перчатки и достал из-под пальто пистолет с глушителем. Держа пистолет на коленях, он стал ждать, наблюдая за калейдоскопом фигур на площадке. Желтые и синие футболки формировали постоянно меняющиеся узоры. Игроки то быстро мчались к дальнему краю баскетбольного поля, то стремительно возвращались обратно. В какие-то моменты движение на время замирало, когда, например, разыгрывался спорный мяч или производился штрафной бросок, но в следующее мгновение площадка снова расцвечивалась живыми желто-синими узорами.
    Дважды Джордино поднимал пистолет, подпирая его левым предплечьем, и устремлял взгляд в прорезь прицела, но каждый раз энергичная фигура в футболке с номером "13" либо вырывалась из своей позиции для быстрого прохода, либо оказывалась заслоненной нападающим "гэлов".
    О соседнее кресло звякнула монетка. Джордино оглянулся. Один из работников "Арены", очевидно, электрик, возился на площадке колосников над балконом, устраняя неполадки в вышедшей из строя системе громкоговорителей. Джордино склонил голову, скрывшись в тени балконных перил. А секунды неумолимо утекали. Часы на электрическом табло показывали, что до конца последней четверти матча осталось меньше двух минут.
    По лбу Джордино ручейками стекал пот. Электрик в этот момент переходил мостик, ведущий к следующей площадке, на которой, словно люстра, гроздью висели громкоговорители-колокольчики.
    Джордино втянул в легкие воздух и снова прицелился. Номер "13" только что отдал мяч партнеру и отступил назад. Партнер сделал ложный шаг по направлению к корзине и вернул мяч номеру "13", который снова обманчиво шагнул назад и замер с высоко поднятым над головой мячом.
    В этот момент Джордино мягко нажал на спусковой крючок.

✎﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏

    Дойдя до выхода с балкона, Джордино остановился возле блондина-здоровяка, который широко раскрытыми глазами смотрел на распростертого внизу на площадке человека, по запрокинутому лицу которого уже расползалось темное пятно.
    — В яблочко! — изумленно воскликнул здоровяк.
    — Давай гонорар, — рявкнул Джордино.
    Выхватив причитающееся из рук блондина, он одновременно сунул пистолет в боковой карман пальто из верблюжьей шерсти и поспешил вниз по темной лестнице.
    Спустившись на этаж ниже, Джордино остановился у двери, ведущей к трибунам зрителей, закурил сигарету, а затем толкнул локтем билетера, который, вытянув шею, пытался рассмотреть происходящее на баскетбольной площадке.
    — Что там за суета?
    — Малреди… Тот новичок в "троянцах", — билетер заслонил Джордино от внезапно хлынувшей из зала толпы. — Убит! Господи! Выстрел прямо между глаз.
    — Эй, что вам известно? — Джордино с интересом смотрел на билетера. — Его кто-то застрелил?
    — У него был номер "13". Номер Кашмана. Мне тут один коп сказал, что они взяли Кашмана в раздевалке прямо перед игрой. Это, наверное, те бандиты. Они, должно быть, приняли Малреди за Кашмана только потому, что у него была майка с номером "13", — билетер с отвращением сплюнул. — Черт, бедняга даже не похож на Кашмана.
    — Да, я знаю, — сказал Джордино и сделал глубокую затяжку. — Я видел игру Кашмана в Нью-Йорке. Здоровенный, волосатый парень. Видел его много раз.
    Однако гонорар есть гонорар.
×

Подробная информация во вкладках

В. Каннинг: Обед на четверых
    ПОСЛЕДНИЙ раз я виделся с мсье Плюве года четыре тому назад. Встретились мы тогда около маленького домика, затерянного в холмах неподалеку от Шамбери, небольшого городка провинции Савой. Выглядел Плюве мрачным и подавленным: мрачным, потому что шел снег, а холод он терпеть не мог; подавленным, потому что ненавидел свою работу. Служил он в полиции Шамбери, и его послали собирать по частям целую семью, которую в приступе безумной ярости расчленил возвращавшийся из армии французский солдат, перерезавший затем горло и себе.
    — Такой неряшливый человек, — сказал мне Плюве, когда мы в тот день возвращались в городок. — Я предпочитаю фальшивомонетчиков. Они не отбивают аппетит.
    За эти четыре года Плюве успел уйти из полиции и стать владельцем маленькой гостиницы, расположенной достаточно далеко от туристических маршрутов. Он широко улыбался, пожимая мне руку.
    — Дорогой мой. Какая приятная встреча.
    — Друг мой, вы меня удивили. Когда мы виделись в последний раз, вы собирались стать инспектором. А попали в трактирщики.
    — Пройдемте в мой кабинет, — Плюве радушно распахнул дверь. — Выпьем хорошего вина, и я попрошу приготовить нам утку под апельсиновым соусом со спаржей. Canelon a l’orange — наше фирменное блюдо. Ради него к нам приезжают издалека. Как хорошо, что вы заглянули ко мне, друг мой. Утка на одного — слишком много, а на двоих — в самый раз.
    — Значит, вы оставили преступления ради готовки? — спросил я, когда Плюве разливал вино. — Как я понимаю, за этим стоит любопытная история?
    Он улыбнулся. В прежние времена такое случалось только по большим праздникам, теперь же улыбка просто не сходила с его лица.
    — Возможно. Но в глубине души я всегда этого хотел. Всегда говорил себе: Плюве — ты хороший детектив, но ресторатор из тебя вышел бы отличный. Я не получал удовольствия, выслушивая путаные объяснения, ложь, грязные секреты. Но я радуюсь, наблюдая, как люди кушают! Опять же, гостиница приносит мне больше денег, чем прежняя работа. И я радуюсь еще больше.
    — Как вы нашли эту гостиницу?
    Я хорошо знал Плюве. Знал, что за сменой профессии стоит интересная история. Знал, что вытаскивать ее из Плюве придется клещами.
    — Как-то пришел сюда. Увидел. Мне понравилось. Купил. Вот и все. Просто, как апельсин.
    Но мало-помалу я выяснил все подробности. На этот раз без особого труда. Правда, на это ушло время.

    В "La Reine
Inconnue"*
Рейнская незнакомка (фр.)
Плюве привел не случай. Он приехал сюда по делу — расследовал убийство полковника Тери, который жил в Шамбери. Богач, отставник, вдовец, полковник также возглавлял маленький клуб, в который помимо него входили еще четыре человека. Они называли его "Шамберийский клуб любителей поесть, походить пешком и полюбоваться природой". Название из тех, что вязнет на зубах, но членов клуба оно вполне устраивало. В Шамбери клуб называли короче — "Ку-ку". И вовсе не потому, что его члены рехнулись. Наоборот, у каждого была светлая голова и в городе они были далеко не последними людьми.
    Помимо полковника Теpи в клубе состояли: адвокат Эвокет Рошель, невысокий толстяк с потрясающе острым умом; мсье Делабор, владелец фабрики; Андре Жюстан, политолог, чьи книги хорошо знали во Франции; мсье Сен-Верде, которому принадлежала процветающая финансовая компания.
    — У членов клуба был ритуал, — продолжал Плюве, — которого они неукоснительно придерживались с ранней весны до поздней осени. Каждое второе воскресенье они брали машину и ехали в какую-нибудь маленькую деревеньку, где и завтракали. По карте они заранее выбирали другую деревню, где была гостиница, славящаяся своей кухней. После завтрака они отправлялись в путь. Каждый шел по своему маршруту, каждый должен был уложиться в определенное время, но при этом отмечать, какие по пути встретились цветы и птички, собирать особо интересных представителей флоры и так далее. Встречались они за обедом, ели с аппетитом, делились своими успехами и присуждали пальму первенства тому, что заметил самое интересное и поразил остальных собранными экспонатами. Ребячество, иначе и не скажешь. Но уж так у них повелось и продолжалось многие годы. Нравилось им это развлечение. Но в одно из воскресений полковника убили.
    — Как это произошло?
    — Все начиналось, как обычно. В то августовское воскресенье они поехали завтракать в Буа, маленькую такую деревушку. А обедать решили здесь, в "La Reine Inconnue". Обсудили, что заказать на обед, но долгой дискуссии не потребовалось: все знали, какое здесь фирменное блюдо, и остановились на утке. Если и возникли какие-то разногласия, то только насчет вина. Они позвонили сюда, заказали обед и отправились в путь, словно бойскауты.
    День выдался очень жаркий. Люди они были немолодые и все прибыли к цели чуть позже установленного ими же срока. Все, кроме полковника. Остальные четверо, Рошель, Сен-Верде, Делабор и Жюстан, уселись на веранде пить вино и дожидаться полковника.
    Но полковник все не появлялся. Прежний хозяин гостиницы вышел к ним, чтобы сказать, что утка готова. Они прошли в зал, сели за стол, плотно пообедали. Отсутствие полковника их только веселило. Неужто он стал слишком стар, чтобы угнаться за остальными? Но полковник не появился и к десяти вечера, когда пришла заказанная ими машина. Вот тогда они встревожились.

    Тело полковника на следующее утро нашел лесник. Кто-то ударил Теpи камнем по голове и ограбил. Как вы понимаете, тут на сцене появился я. Меня только что произвели в инспекторы. И я понимал, мне предстоит доказать, что новое звание получено мною по заслугам. Потому что после повышения друзья пристально наблюдают за тобой, ожидая, что ты споткнешься. А друзей у меня много.
    — Но ведь вы ни разу не споткнулись, Плюве. Вы всегда смотрите под ноги.
    — Возможно. Но в нашей жизни иначе и нельзя, не так ли? Короче, два дня спустя мы арестовали молодого цыгана. При нем нашли часы полковника, его перстень и деньги. Я поговорил с ним. Довольно-таки жестко. Он стоял на своем: шел по лесу, увидел покойника, ограбил его. Как вы понимаете, ограбить мертвого не столь серьезное преступление, нежели убийство ради грабежа. И, признаюсь вам, он убедил меня в том, что говорит правду. Поэтому…
    — Вы решили поближе познакомиться с другими членами клуба.
    — Именно так! Все там были. Каждый мог убить. Но почему? Этот вопрос оставался главным. Дело в том, что они заранее обговаривали свои маршруты. Так что каждый мог затаиться на пути полковника, ударить его по голове камнем и вернуться на собственный маршрут. Вы понимаете, в маленьком городке у всех есть причина убить своего соседа. Знаете, что я выяснил?
    — У каждого был мотив для убийства.
    — Именно так! Возьмите Андре Жюстана. Его дочь любила сына полковника. Юноша любил ее, но полковник не давал согласия на брак. Для своего сына он подобрал другую невесту, из богатой семьи. Со смертью полковника молодые люди могли пожениться, а Андре обожал дочь и ради нее был готов на все.
    Или Сен-Верде. Богатый, но чрезвычайно жадный, а жена его любила сходить в дорогой ресторан, покрасоваться в новом платье. И что я выяснил? Когда Сен-Верде уезжал по делам, полковник развлекал его жену. Вы меня понимаете?
    В общем, мы много чего узнали. Делабор хотел расширить свою фабрику, но полковник отказался продать необходимый ему участок земли.
    Бедняга Рошель, он сейчас в тюрьме, крал деньги своих клиентов, о чем стало известно полковнику. Они дружили много лет, вы понимаете, но честь полковник ценил выше дружбы. И он предупредил Рошеля, что во всеуслышание объявит о его проделках, если тот не вернет деньги до установленного срока. Когда я беседовал с Рошелем, он признал, что смерть полковника стала для него спасением. Но в результате он все равно оказался в тюрьме.
    Я переговорил со всеми, выяснил о них все, что мог, и уже не сомневался в том, что убийца — один из них, а цыгану просто не повезло. Но что я мог сделать? Очень уж серьезные улики подтверждали вину юноши…

    В зал вошла девушка.
    — Patron, c’est
servi.*
Хозяин, обед на столе (фp.)

    — Пойдемте, мой друг, пора и перекусить.
    Газетчику, если его приглашают за стол, очень важно научиться оставлять свое любопытство на вешалке, рядом со шляпой, иначе можно нажить язву. Мы поели, и, должен признать, такой вкуснятины я не пробовал уже давно. Не оставалось сомнений, что утка — здешнее фирменное блюдо. А вот когда мы добрались до десерта, я вновь принялся за мсье Плюве.

    — Вы все-таки не сказали мне главного. Как вы нашли это место.
    — По ходу расследования, дорогой мой. Мне понравился этот цыган, и мне не хотелось, чтобы по моему первому, в чине инспектора, делу осудили невиновного. Я побывал в маленькой гостинице в Буа, где завтракала компания. Поговорил со всеми. Прошелся пешком до этой гостиницы. По всем пяти маршрутам. И здесь переговорил во всеми. Тогда и узнал, что гостиница продается. Но выяснил и многое другое.
    Я вернулся в Шамбери и пошел к мсье Сен-Верде. Он удивился визиту, но принял меня довольно приветливо, хотя и не предложил выпить.
    — Мсье Сен-Верде, я пришел, чтобы арестовать вас по обвинению в убийстве полковника Тери, — объявил я ему.
    — Очень интересно, — ответил он. — Может, вы мне что-нибудь объясните? Почему вы решили арестовать меня, а не другого члена нашего клуба?
    Тут Плюве наполнил кофе мою чашку.
    — Логичный вопрос, не так ли?
    — Рассказывайте, рассказывайте, старый лис, — улыбнулся я. — Как вы вычислили Сен-Верде? Убить полковника могли и другие.
    — Да, конечно. Видите ли, обед члены клуба оплачивали по очереди. В то воскресенье, когда убили полковника, платил Сен-Верде. Именно он позвонил сюда из Буа и заказал обед. Он был жутким скрягой и знал, что в этот день убьет полковника. Жадность возобладала в нем над здравым смыслом. Он заказал обед на четверых, исходя из того, что полковника за столом не будет. Если б он заказал обед на пятерых, на стол поставили бы третью утку. И хотя к ней никто бы не притронулся, ему пришлось бы за нее заплатить. Как я уже говорил, дорогой мой, утка на одного — слишком много, а на двоих — в самый раз.
Р. Викерс: Тот, кто сам себя наказал
    У многих маленьких девочек рано проявляется материнский инстинкт. Вреда от этого, как правило, не бывает ни им самим, ни окружающим. Торранс Оллбери — позже Пенкроф, а еще позже Макклелланд — тому подтверждение. Она никогда не играла с куклами или фигурками животных. Ее первым "ребенком" была живая младшая сестра. Правда, бдительная няня не одобряла подобные эксперименты. Следующим "ребенком" был Лайл Макклелланд, которого Торранс выбрала, когда ей было десять лет, а ему — одиннадцать, и он был на целый дюйм выше.
    Лайл не слишком подходил для девичьей игры. В фантазиях Торранс ему, должно быть, предназначалась роль своенравного сына, поскольку он был активным и умным мальчиком, хотя и подверженным временами меланхолии и неуверенности в себе. Он честно сообщал Торранс обо всех своих поступках, хороших и плохих, а она уже затем сама распределяла похвалы и порицания. Лайл воспринимал упреки девочки так же серьезно, как если бы они исходили от мудрого и сочувствующего взрослого. Иногда он даже запирался в туалете и плакал, потому что боялся, что никогда не будет достаточно хорош, чтобы соответствовать требованиям Торранс.
    Не то чтобы Торранс была такой уж строгой маленькой девочкой. Лайл сам заставил ее стать столь педантичной, приняв ее как хранительницу своей совести. Если от Торранс не было слышно упрека, когда по ощущениям самого Лайла такой упрек должен был быть, он становился беспокойным и крайне сварливым.
    Семьи жили в Рубингтоне, примерно в 30 милях от Лондона. Полковник Оллбери, чья жена получала доход с наследства, все еще числился кадровым офицером и работал в военном ведомстве. Макклелланд-старший владел небольшой флотилией грузовых судов. Человек по сути добродушный, он омрачал жизнь своих домочадцев строгостью и жесткостью своих принципов. Мать Лайла сохранила природную жизнерадостность, однако преданно поддерживала взгляды своего мужа на порочность окружающего мира, вызывая у ребенка моральное смятение, которое Торранс бессознательно усмиряла. Ее краткие лекции — толерантные банальности, почерпнутые из слов няни и родителей, — дали мальчику образцы нормального поведения, вытащили из приступов депрессии и вернули ему самоуважение.
    Когда Лайлу исполнилось тринадцать, его отправили в Чарчестерскую школу, и он смог видеться с Торранс всего четыре месяца в году. Разлука почти не повлияла на их отношения, которые, впрочем, уже начали меняться.
    Во второй год обучения Лайл пригласил в гости на неделю летних каникул Альфреда Пенкрофа. Пенкроф признал, что Торранс произвела на него впечатление. Лайл воспринял эту информацию без всякого интереса. Пенкроф приезжал еще трижды, каждый раз стараясь как можно дольше общаться с Торранс. У Лайла были собственные свидания, о которых он подробно рассказывал Торранс, получая от подруги необходимые порции похвалы или порицания.
    Материнские наклонности Торранс по отношению к Лайлу перестали быть игрой, когда девочка выросла и стала взрослой. Она была глубоко заинтересована в благополучии Лайла, которое и ей самой давало душевное спокойствие. С Лайлом Торранс чувствовала себя более непринужденно, чем с любым другим мужчиной. Он не давил на нее мужским авторитетом и всегда внимательно слушал все, что она рассказывала о себе. Кстати, он был единственным из ее друзей, кто разделял растущий интерес Торранс к классической музыке.
    Лайлу было шестнадцать, когда он впервые поцеловал Торранс. Это был, скорее, разумный ход, нежели душевный порыв. Несмотря на некоторую практику в этом деле, поцелуй Лайла вышел неуклюжим. Торранс была раздражена. Их привязанность друг к другу была настолько глубокой, что обоим казалось совершенно естественным проявлять свою детскую влюбленность где-нибудь в другом месте.
    — Ты же не будешь делать из мухи слона? — Лайл попытался сохранить лицо. — Бьюсь об заклад, на последних каникулах Пенкроф тебя целовал!
    — У нас с тобой все по-другому, — ответила девушка.
    Лайл дал себе слово, что больше не будет целовать Торранс, и он держал свое обещание почти одиннадцать лет.
    "По-другому"! Это загадочное выражение снова всплыло через три года. Они были на одной вечеринке по случаю двадцать первого дня рождения. Вечеринка вышла шумной, а к завершению даже слегка буйной. На следующий день Лайл высказался о веселье, осветив его со своей точки зрения и не пощадив никого из участников.
    — Ты целовал Фриду? Но, Лайл, она ведь замужем! Ты должен был это знать!
    — И что с того? На такой вечеринке! Мы все были немного пьяны — кроме тебя, конечно, — и я не думаю, что она вообще понимала, кто ее целует.
    — Жены бывают разные, — промолвила Торранс. — Тебе не кажется, что это было отвратительно — подстрекать ее выставлять себя такой дурой?
    Признавая подстрекательство — тем более что оно было ненамеренным, — Лайл был вынужден принять отвратительность своего поступка. Это была самая сокрушительная из воспитательных лекций Торранс — она же и последняя.
    Когда Лайлу исполнилось двадцать три, отец попросил его взять на себя управление филиалом в Австралии и стимулировать семейный бизнес на далеком континенте. Это был столь неожиданный знак родительского доверия, что Лайл тут же помчался к Торранс, ожидая от нее поздравлений.
    — Говоришь, тебя не будет три года?
    Торранс знала, что именно это Лайл и скажет. Она предполагала, что они поженятся в начале весны, и хотела, чтобы он ясно дал понять, что он тоже так считает. Но Лайл продолжал говорить только о своей будущей работе.
    Торранс могла бы, не теряя достоинства, спросить его напрямую. Или хотя бы поинтересоваться: "А как же я?" Да что угодно, что заставило бы его признать, что это был решающий момент в их отношениях. Вместо этого девушку внезапно охватила застенчивость, справиться с которой она могла, лишь проявив определенную дерзость.
    — Ты никогда не вернешься. Женишься на очаровательной австралийке, и вы будете день за днем наслаждаться прекрасной погодой.
    — Женюсь на куче документов, ты имеешь в виду? Мне придется развивать бизнес нашей фирмы и завоевывать авторитет.
    Лайл резко обернулся и увидел на лице Торранс какое-то беззащитное выражение.
    — Ты что, не рада? — спросил он.
    — Конечно же, рада, болван!
    — Я заскочу в четверг попрощаться.
    — Не надо. Прощаться — это так ужасно. Просто исчезни, Лайл.
    — Хорошо. Думаю, мы еще встретимся, прежде чем я уеду.
    Что ж, Торранс сама сделала Лайла эмоционально глухим. Тот неуклюжий детский поцелуй семилетней давности предотвратил их сближение. Лайл не был готов жениться на ней здесь и сейчас — так зачем было обсуждать эту тему?
    До того, как Лайл отбыл в Австралию, они так и не встретились.

✎﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏

    В Сиднее возможностей для светской жизни было предостаточно, но Лайл пользовался ими своеобразно. Для жен, которые по определению были "чужими", он разработал собственную тактику. С чужими женами — никаких двусмысленных шуток. Более того, любые разговоры с ними должны были касаться лишь самых общих вещей и прерываться, как только это позволяли приличия. По мнению окружающих, причина этого крылась не в возможном неподобающем поведении со стороны жен, а в глубоко скрытой порочности самого Лайла Макклелланда, которую он, очевидно, стремился подавлять. Казалось, что правила, выработанные Лайлом для собственного применения, распространялись и на незамужних девушек. Втайне он боялся запутаться в отношениях, но не понимал ясно, почему он боится именно этого.
    В конце первого года пребывания Лайла в Австралии от Торранс пришло письмо. В нем она сообщала, что вышла замуж за Альфреда Пенкрофа. На несколько секунд у Лайла потемнело в глазах: он погрузился в пучину эмоциональных переживаний. У Лайла возникло ощущение, что он стал жертвой какой-то нелепой шутки. Он не мог понять, что происходит.
    В тот год он не поехал в отпуск в Англию, как планировал. Объяснил это решение возросшим объемом новых заказов, которые у него появились. Ощущая себя глубоко несчастным, Лайл ударился в мелкие тайные интрижки, дорогие и непродолжительные, которые вызывали у него лишь презрение к самому себе и приносили новые беспокойства. Впервые он всецело ощутил на своих плечах груз своей раздутой совести.
    В следующем году внезапная смерть отца вынудила-таки Лайла вернуться. Когда он встретился с Торранс, та была уже пятнадцать месяцев как замужем.
    Они встретились в саду — том самом саду. Родители Торранс подарили ей на свадьбу родовой дом, а сами сняли квартиру в Лондоне.
    Молодая женщина стояла у калитки. Пенкроф был чем-то занят по другую сторону от теннисного корта.
    — Торранс!
    — Да! — она как будто давала согласие на предложение о замужестве.
    Они сразу принялись оживленно болтать. Не об Австралии, не о путешествии через океан, не о смерти отца Лайла. Говорили о цветах, за которыми Торранс ухаживала в саду. Говорили обо всем и ни о чем. Пенкроф подошел незамеченным. Усмехнулся и снова ушел по своим делам. Мужчины встретились только за чаем. Пенкроф был приветлив; Лайл — дружелюбен. Никаких обид. Никакой ревности.
    За чаем Лайл заметил, что Торранс изменилась. Но эти изменения были совсем не такими, каких ожидаешь от девушки, ставшей чьей-то женой. Торранс выглядела стройнее, чем прежде, ее глаза казались больше, а когда она не говорила сама и не прислушивалась к разговору, на ее лице появлялось мечтательное — и даже какое-то грустное — выражение. Лайл старался не обращать внимания на физическую привлекательность своей давней подруги, хотя и не мог не замечать свежий румянец на ее щеках, особую грацию и плавность движений. В общем, Лайл понял, что ему следует избегать Торранс.
    В следующие шесть месяцев он часто видел Торранс. Мать Лайла и его сестра переехали в квартиру в Челтнеме, но сам он остался жить в Рубингтоне, ожидая, по его словам, подходящего покупателя на их дом, хотя для сделки с недвижимостью специально был нанят агент. У Лайла сложилось впечатление, что Торранс принимает его общество на прежних условиях. И действительно, все было почти так же, как раньше. Как и прежде, они с удовольствием обменивались книгами и граммофонными пластинками; продолжали играть в теннис. Играть каждый из них стал хуже, поэтому они предпочитали встречаться на корте один на один, то препираясь, то весело болтая во время игры.
    Бывали моменты, когда Лайла начинала мучить совесть. Он пытался сдержать обуревавшие его душевные порывы. Лайл боялся, что вызовет у Торранс чувство отвращения, если случайно проговорится, что его мысли о ней выходят далеко за рамки простой дружбы. Однажды он чуть не дошел до крайней точки презрения к себе. Как-то раз вечером, сидя в своей гостиной со служебным револьвером в руке, Лайл спросил себя, не достиг ли он окончательной степени своей глупости? Или безумия? От опрометчивого поступка его спасло рассуждение, что человек, застрелившийся из-за любви, — законченный идиот. К тому же Лайл нес ответственность за свою мать, сестру и семейное дело, которым нужно было управлять. В общем, Лайл запер револьвер в ящике письменного стола, где также хранил сумбурные и безэмоциональные письма от Торранс.
    В эти месяцы различные сплетни подтверждали догадку Лайла о том, что брак Торранс и Альфреда оказался неудачным, что он развалился, едва успев начаться. Сплетники, знавшие Торранс и Лайла с детства и считавшие их отношения сугубо братско-сестринскими, не колеблясь, добавляли, что Пенкроф очень скоро нашел себе утешение. Если это так, то почему же не было развода? В худшем случае Торранс могла бы прямо заявить, что муж ей изменяет, и она не желает больше с ним жить. Однако сама Торранс не проронила ни слова против Пенкрофа. За эту преданность Лайл вознес ее на еще более высокий пьедестал.

✎﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏

    Однажды в январе, вернувшись вечером домой, Лайл обнаружил несколько новых граммофонных пластинок, которые Торранс привезла днем, передав их через приходящую уборщицу. Торранс хотела, чтобы Лайл послушал записи и оценил их.
    Послушав музыку, Лайл сложил пластинки в сумку, где они лежали, намереваясь вернуть их Торранс. Когда он вышел из дома, то увидел, как на подъездную дорожку свернул автомобиль Пенкрофа, в котором, очевидно, ехала его жена.
    — Привет, Торранс! Я как раз шел к тебе с этими пластинками. Можешь отослать все обратно, кроме "Энигмы"
Элгара*
  Эдуард Уильям
Элгар*
Edward William Elgar; 1857–1934 гг.
— британский композитор романтического направления. Некоторые из его крупных оркестровых произведений, в том числе "Энигма-
вариации"*
Enigma Variations
и "Торжественные и церемониальные
марши"*
Pomp and Circumstance Marches
, получили широкое признание. Он также является автором ораторий, симфоний, камерной музыки, инструментальных концертов и песен.
…
    Из машины послышался смех — смех Пенкрофа.
    — Обознался, старина. Это я! Торранс у Грэмшоу, а я приехал прямо из города. Давай, я передам ей эти пластинки, — он сунул сумку под приборную панель. — Вот, решил воспользоваться случаем. Подумал, угощу-ка тебя выпивкой в память о старых добрых временах.
    Его тон был сердечным, хотя и немного смущенным. Ходили слухи, что Пенкроф испытывает финансовые затруднения. Подозрения Лайла о надвигающемся кризисе усилились, когда Пенкроф заговорил о своей работе: он был землемером при окружном совете.
    — Работа, конечно, престижная; да вот зарплата мизерная. Но она помогает моей частной практике — дает возможность знакомиться с влиятельными людьми. Все эти люди в основном набожны. Я хочу сказать, дружище, что не могу даже помыслить о разводе. Ни при каких обстоятельствах. Я так и сказал Торранс.
    — При чем тут развод?
    Лайл действительно не понимал хода мыслей Альфреда.
    — Да будет тебе, Лайл! Уж мы-то с тобой можем перестать нести чушь. Мы с Торранс потерпели аварию при взлете. Это не ее вина. И не моя, если по совести. Назовем это неожиданной несовместимостью…
    — Я слышал разные сплетни. Торранс мне ничего не говорила. Так что, Альфред, извини…
    — По крайней мере у нас хватило здравого смысла не придираться друг к другу по этому поводу. Мы прекрасно ладили… пока ты не вернулся домой. Прости за прямоту.
    — Мы с Торранс близкие друзья с самого детства, — Лайл мысленно уговаривал себя быть сдержанным. — Конечно, если ты считаешь, что я вижусь с ней слишком часто…
    — Мне безразлично, как часто ты с ней видишься, и наплевать, по какой причине. Я лишь предупреждаю тебя: если рассчитываешь на развод, то будешь сильно разочарован.
    Мысли в голове Лайла кружились, как в водовороте. Потом перед ним встал четкий образ Торранс.
    — У нас схожие музыкальные вкусы. Есть некоторые общие интересы. Но, боюсь, ты мне не поверишь, когда я скажу, насколько мы с ней разные.
    — Эх, старый добрый Лайл! Ты вечно забиваешь себе голову такими пустяками. Почему бы тебе не открыть глаза и не признаться самому себе, что ты ее жаждешь? Черт возьми, я же видел, как вы двое смотрите друг на друга!
    Зародившееся было гневное отрицание разбилось об осознание правоты Пенкрофа. Образ Торранс в голове Лайла вспыхнул еще ярче. Что его привлекало в музыке? Торранс. А в живописи? Все нежнейшие цвета и плавные изгибы линий он связывал с ее телом. Как выразился Пенкроф, он жаждал ее. Жаждал Торранс, самую неприкосновенную из всех жен.
    В тот момент Лайл Макклелланд остро ненавидел Альфреда Пенкрофа. Но у него все еще хватало самообладания, чтобы трезво оценить силу своих чувств и понять, какую провокацию задумал Пенкроф.
    — Если не возражаешь, Альфред, думаю, тебе лучше меня оставить. Я хочу побыть один.
    Пенкроф допил свой напиток и неохотно поднялся.
    — Слушай, Лайл. Не стоит так переживать. Уже, наверное, все знают, что в городе у меня есть подружка…
    — Это дело твое и Торранс.
    — Мое, Торранс и… твое, если ты прекратишь геройствовать. Я возражаю только против развода. Не хочу быть собакой на сене. Просто прошу вас обоих быть осмотрительными.
    Лайл ничего не ответил. Пенкроф остановился у двери.
    — Будь осторожен, парень, — сказал он. — Но действуй! "Сорви скорее
розу"*
  Слегка перефразированная фраза "Срывайте розы
поскорей"*
Gather Ye Rosebuds
. Это название картины английского художника Джона Уильяма Уотерхауса, написанной в 1909 году. На картине изображены прекрасные девушки, которые собирают цветы на широком лугу. Название заимствовано из поэмы XVII века "Девственницам: спешите наверстать упущенное", автором которой является Роберт Геррик. Поэт, прославляя радости молодости и весны, советует отбросить скромность и скорее надевать подвенечный наряд, потому что молодость быстротечна и все "ближе миг заката".
… пока этого не сделал кто-нибудь другой! Спокойной ночи, сэр
Галахад*
мифологический персонаж, один из рыцарей Круглого стола Короля Артура. Прославился своим благородством.
.
    Самообладание оставило Лайла, и долго сдерживаемый гнев вырвался наружу. Прежде чем Пенкроф успел выйти за порог, Лайл быстро отпер ящик письменного стола.
    Лайл застрелил Пенкрофа, когда тот заводил мотор своей машины.
    На улице шел дождь, струи которого хлестали Лайла по лицу. Постояв несколько секунд под дождем, он вернулся в гостиную, положил револьвер на письменный стол, сел в кресло и стал ждать. Должно быть, кто-нибудь услышал выстрел. Через минуту кто-то обязательно появится.
    Но никто не появился. Через двадцать минут стало совершенно ясно, что немедленного расследования "по горячим следам" не будет. Однако Лайл не почувствовал облегчения, потому что за себя он не боялся. У него не было острого желания жить, но у него были обязательства перед матерью и сестрой, и он должен был сделать все возможное, чтобы избежать повешения.
    Он надел макинтош и перчатки. С некоторым трудом протиснулся за руль машины Пенкрофа — и выехал на главную дорогу. Примерно в двух милях от Рубингтона он развернул машину так, чтобы казалось, будто она возвращалась домой из Лондона, съехал на травянистую обочину и вернулся к себе пешком.
    Лайл подошел к дому с задней стороны. Прошел через собственный сад с теннисным кортом. Стянул с себя макинтош и разложил его на траве. Снял всю верхнюю одежду, включая обувь, бросил каждую вещь на макинтош. Затем вытер руки о траву и, связав все в большой узел, занес вещи в дом. Только когда Лайл оказался внутри, его начала бить дрожь. Он переоделся в сухое, выпил крепкий виски и стал обдумывать свое положение.
    Когда он выходил из машины Пенкрофа, на главной дороге никого не было видно. Если это так, он будет в безопасности. Если ошибся, его повесят — хотя это будет не его вина, поскольку он сделал все, что было в его силах.
    Взгляд Лайла упал на револьвер, все еще лежавший на письменном столе. Во время службы в армии Лайл проходил курс баллистики и знал, что пуля в теле Пенкрофа может быть связана с этим револьвером, который, по сути, нельзя бесследно уничтожить. Он также читал, что полиция почти всегда обнаруживает любые попытки сжечь одежду. Лайл откинул край ковра в сторону и осмотрел половицы. Он приступил к работе тщательно, твердо решив не оставлять никаких следов, видимых невооруженным глазом. Через полтора часа вновь установленные на место доски пола скрыли под собой револьвер и завернутую в макинтош окровавленную одежду.
    Тело нашли еще до рассвета, но Лайл узнал об этом только из вечерних газет. Полиция опрашивала всех знакомых Пенкрофа. К Лайлу полицейские пришли вскоре после девяти вечера. Лайл сказал детективам, что последний раз видел Пенкрофа в прошлое воскресенье и что ему ничего не известно о передвижениях последнего за это время.
    Когда полицейские уходили, появился отец Торранс. Полковник Оллбери был вполне еще бодрым, хорошо сохранившимся мужчиной лет пятидесяти, но сегодня он выглядел усталым и осунувшимся. Он пробормотал что-то вроде приветствия и надолго замолчал, пока Лайл, наливая полковнику выпивку, недоумевал, зачем тот к нему пришел.
    — Вы кажетесь немного измотанным, сэр.
    — Да, да, пожалуй. Ужасное дело, Лайл.
    Полковник снова замолчал. Лайл попытался его расшевелить.
    — Как это переносит Торранс?
    — Она спокойна. Спокойнее быть не может. Когда полиция с ней беседовала, я был рядом. Ей задавали вопросы целых два часа, но все в рамках приличия. Я переночую у Торранс, а завтра отвезу ее в нашу квартиру. Если полиция не будет возражать.
    — Почему они должны возражать?
    — Я… не… знаю, — ответил полковник, как будто взвешивая каждое слово.
    После новой долгой паузы он вдруг разразился красноречием:
    — Это был очень скверный человек. Он и все свои финансовые дела запустил! Оставил Торранс без гроша. Ей придется заново начинать жизнь. Да еще с этим скандалом на своей шее.
    — Никакой скандал Торранс не затронет.
    Сказанное Лайлом прозвучало нелогично. Но полковник, похоже, ожидал именно этих слов.
    — Надеюсь, ты прав, мой мальчик. Но проблема-то вот в чем. Независимо от того, найдут убийцу или нет, люди будут удивляться, за что Пенкрофа убили. Ведь не было никакого ограбления.
    Глупая оплошность, подумал Лайл. Он легко мог бы выдать все за ограбление и спрятать вещи Пенкрофа вместе со своей одеждой и револьвером.
    Полковник молча выпил еще одну порцию алкоголя. Он словно ожидал, что хозяин даст ему какое-то объяснение. Лайл рассказал о своем разговоре с полицейскими, после чего полковник собрался уходить.
    — Меня беспокоит неожиданность подобных событий, — сказал он. — Вот ведь забавно! Только вчера я был здесь у Торранс, обедал с ней. Она ставила новые граммофонные пластинки. "Энигма-вариации" Элгара. Прекрасное исполнение! Ты, конечно, знаешь?
    Лайл кивнул. Он совсем забыл про эти пластинки, которые Пенкроф выхватил у него из рук и сунул под приборную панель. Среди них была и пластинка с записью "Энигмы" Элгара.
    — Я, кстати, считаю, — добавил полковник, — что музыка Элгара создает ощущение, что с тобой не может случиться ничего плохого, если ты сам этого не допустишь. А теперь смотри, что с нами случилось! Ну, Лайл, спокойной ночи. Я скажу Торранс, что мы с тобой говорили.
    Лайл был озадачен. Странное замечание о музыке Элгара. Словно притянутое за уши. Мысли Лайла вернулись к грампластинкам. Их наличие в автомобиле могло быть использовано как доказательство того, что вчера вечером он и Пенкроф встречались. Лайл сказал полиции, что не видел Пенкрофа с прошлого воскресенья. Полиция, должно быть, не оценила значение грампластинок, иначе потребовала бы объяснений — или арестовала бы его. Следовательно, о пластинках можно не беспокоиться.
    На дознании Торранс сделала официальное заявление, и ее не допрашивали. Лайла Макклелланда вообще не вызвали в суд. После вынесения открытого вердикта Лайл разочаровался в действиях полиции и… обвинил сам себя перед судом собственной совести.
    Его совесть всегда была своеобразным инструментом — отсюда и потребность в наставнике в лице Торранс. Это был принцип, навязанный Лайлу его отцом, главенствующим постулатом которого была идея о том, что жестокость по отношению к себе не может быть неправильной, даже если она нелепа с точки зрения других людей и вредна для окружающих.
    Ссылаться на правомерность убийства Альфреда Пенкрофа было бы нечестно. Да, он убил крысу, стремившуюся очернить душу добропорядочной женщины. Также верно и то, что он сам мысленно прелюбодействовал с той же добропорядочной женщиной и поэтому не мог претендовать на моральное превосходство.
    В качестве собственного обвинителя Лайл легко доказал, что убил мужа, дабы обладать его женой.
    Итог был не в пользу обвиняемого. Тот человек, каким проявил себя Лайл, лишь усугубил бы его мерзостную сущность, предложив порочную любовь упомянутой добропорядочной женщине. Поэтому, естественно, он никогда больше не должен видеться с Торранс. Этот добровольный приговор имел определенное преимущество. Теперь для Лайла каждый день будет лишь очередным витком на беговой дорожке, на которой он будет преумножать семейное состояние ради своей матери и сестры.
    В течение следующих семи месяцев указанная беговая дорожка вращалась довольно равномерно. Лайл отказался от идеи продать дом и продолжал в нем жить, поскольку все в Рубингтоне напоминало ему о Торранс, усугубляя тем самым его наказание. Он перешел на полуспартанский образ жизни как в отношении питания, так и физических нагрузок.
    Случались и небольшие проколы, скорее воображаемые, чем реальные. Мгновения, когда его взгляд задерживался на той или иной стройной фигуре. Однажды Лайл поймал себя на том, что, прогуливаясь по торговым улицам Лондона, он вглядывается в лица проходящих мимо женщин, словно высматривая среди них Торранс. Хуже того, у него появилась привычка выходить в свой палисадник по субботам и воскресеньям, если он слышал, что Торранс должна приехать на выходные к друзьям в Рубингтон. Он знал, что, сойдя с поезда, она должна будет пройти мимо его дома, поскольку у семейства Оллбери не было машины.
    Этот период закончился в августе, через семь месяцев после дознания. Лайл возился возле своего крыльца, а Торранс возвращалась на станцию. Она прошла по подъездной дорожке к дому и взглянула на безжизненную грядку с засохшими кустами герани.
    — Тебе нужна помощь садовника, — сказала Торранс.
    — Знаю. Давно собираюсь заняться садом.
    Они обошли дом вокруг и вышли к теннисному корту. Лайл начал что-то быстро бормотать о ком-то, кто чуть было не купил его дом… и тут их взгляды встретились. Во взгляде Торранс была нерешительность, заставившая Лайла вздрогнуть.
    Их поцелуй вызвал у обоих некоторое удивление — как будто они никогда не испытывали подобного ранее. Лайл мысленно отбросил в сторону всю философию своего отца. И почему он не поцеловал Торранс перед отъездом в Австралию? Теперь Лайл был уверен, что она бы его дождалась.
    — Сначала надо поставить в известность миссис Уоткинс, — сказал он. — Она, наверное, наблюдала за нами из кухни.
    Торранс покачала головой.
    — Люди сами должны все узнать, — высказала она свое суждение. — Прошло уже семь месяцев.
    — В понедельник утром я пойду в регистрационное бюро. В городе, разумеется. Одно такое бюро есть возле моего офиса. Четыре дня уйдет на оформление бумаг. Стало быть, в четверг, в полдень, если ты не возражаешь…
    — Не возражаю, — ответила Торранс. — А теперь я пойду. Не ходи на вокзал меня провожать. Лучше в понедельник угости обедом в "Блейнлис".
    За обедом Лайл умудрился рассказать Торранс о своих тайных интрижках, которые он проворачивал в Сиднее. Торранс не стала его упрекать, а лишь посмеялась над идеей серьезного отношения к подобным вещам. Новая философия постепенно овладевала Лайлом. Искупая грехи, нет смысла портить свою нынешнюю жизнь. Брак с женщиной, превосходящей вас в моральном отношении, может принести удовлетворение, если вы будете непрестанно стараться следовать ее примеру. Первым и самым очевидным долгом Лайла было сделать Торранс счастливой, а это означало принять свое собственное счастье скромно и не поднимая шума.
    Короче говоря, теперь Лайл был готов снисходительно отнестись даже к своему ужасному поступку — убийству Альфреда Пенкрофа. Это был несчастный случай — в том смысле, что исходные обстоятельства не возникли бы, если бы Лайл осознавал, что всю жизнь был влюблен в Торранс. Его глаза были закрыты таинственными шорами. И все. Больше об этом не следовало думать.
    По сложившейся практике их брак зарегистрировали в отделении Скотланд-Ярда, и информация об этом была передана в полицию Рубингтона, которая не дала никаких комментариев по этому поводу. Как улика к делу об убийстве, не имеющему, казалось бы, мотива, информация об этом браке была очень важным свидетельством; хотя с виду она ничего не доказывала и сама по себе не давала никаких новых направлений в расследовании. Тем не менее отныне за всеми перемещениями Лайла Макклелланда будет вестись пристальное наблюдение. Это же, кстати, относилось и ко многим другим преступникам, у которых было так же мало оснований опасаться ареста.

✎﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏

    В августе снять загородную дачу было практически невозможно. Но молодоженам было все равно. Лайл забронировал номер в отеле в Брайтоне. После ужина они прогулялись вдоль моря. Лайла охватило чувство благоговения сродни меланхолии.
    — Поверь, Торранс, я приложу всю свою энергию и ум, чтобы добиться успеха.
    — Ни того, ни другого не понадобится. Мы больше не будем усложнять друг другу жизнь. Это будет так весело, что у нас не останется времени напрягаться по этому поводу.
    Столь глупые слова вывели Лайла из состояния умиления. Позже, когда они вернулись в свой номер, Торранс заметила, что настроение у Лайла испортилось.
    — Ты как старый бука, — сказала она.
    Лайл улыбнулся, хотя взгляд его оставался серьезным. Он подошел к туалетному столику, покрутил в руках пудреницу жены.
    — Я пытаюсь привыкнуть к моему счастью, — промолвил он. — Мне приходится все время мысленно повторять: "Торранс — моя супруга". Ну, разве не смешно?
    — Нет, не смешно, потому что я чувствую то же самое. Только, наверное, по-другому. Мне и радостно, и грустно! Последние семь месяцев я себе места не находила. Думала, ты будешь винить меня за то, что я стала причиной всего этого.
    — Я никогда ни в чем тебя не винил — только себя.
    Торранс босиком, шурша атласным платьем, пробежала через комнату и встала прямо за спиной Лайла.
    — Должно быть, он наговорил тебе таких отвратительных вещей, что ты потерял самообладание. И ты почувствовал, что никогда себе этого не простишь... Но теперь уже все кончено, дорогой.
    Несколько секунд Лайл не чувствовал ничего, кроме полнейшего изумления. Когда он, наконец, обернулся и встретился с Торранс взглядом, у него словно гора свалилась с плеч. Перед женой теперь не нужно было признаваться.
    — Я не потерял самообладание. Я потерял этические ориентиры.
    И, словно боясь, что его перебьют, Лайл поспешил продолжить:
    — Сначала я сидел и ждал полицию. Потом я решил, что мой долг перед моими родными — спасти себя, если у меня получится. Я начал мыслить как преступник, и у меня это получалось до отвращения хорошо. Вернувшись домой, я проявил определенную смекалку и спрятал револьвер и одежду под половицами в гостиной. Вот так трагедия превратилась в фарс под названием "Как бы не попасться полиции"! Я был в жутком состоянии и думал, что уже никогда больше не увижу тебя. Когда же прошло время, и мы с тобой решили пожениться, я подумал, что будет менее постыдным ничего тебе не говорить, чем обременять тебя правдой, о которой ты сама догадалась благодаря твоей удивительной интуиции. К тому же я боялся, что, узнав правду, ты в ужасе отшатнешься от меня. Скажи, Торранс, ты останешься теперь со мной, не бросишь меня?
    — Как я могу?! Я никогда не считала это таким уж ужасным. Если бы я… отшатнулась от тебя, я бы не солгала полиции по поводу тех грампластинок.
    Видя, что Лайл не совсем ее понимает, Торранс объяснила.
    — Альфред рассказал мне о том, что он хотел тебе предложить. Я его предупредила, что ты можешь его побить. Кажется, я даже сказала, что ты можешь его убить. Я думала, что убедила его не ездить к тебе. Когда меня спросили об этих пластинках, я поняла, что Альфред, вероятно, был у тебя дома, потому что я сама привозила тебе пластинки. В общем, я сказала полицейским, что положила их в машину перед тем, как утром Альфред уехал, чтобы поменять их для меня в магазине, и что он, должно быть, забыл это сделать.
    В голове Лайла все путалось.
    — Мы должны это уладить, — сказал он, размышляя вслух.
    Ему вдруг остро захотелось сбежать от близости Торранс. Он отодвинулся от жены, сел на край кровати и прижал ладони ко лбу.
    — Зачем ты солгала полиции об этих пластинках?
    — Не глупи, дорогой!
    Торранс вновь оказалась рядом с Лайлом. Ее лицо было совсем близко.
    — Эти пластинки доказывали, что тем вечером вы встречались. Я посчитала это опасным — и я оказалась права. Отец мне сказал, что ты заявил полиции, что не видел Альфреда с прошлого воскресенья.
    Торранс видела, что ей не удается успокоить мужа. Лайл встал и начал ходить взад-вперед по комнате. Его мысли все время возвращались к образу Торранс. Маленькая девочка, всегда казавшаяся ему старше и мудрее, подружка, чья смелость и ясность мысли давали ему опору в его собственной жизни, постепенно растворялась во взрослой Торранс, такой любимой и желанной — и такой недостижимой.
    Лайл посмотрел на Торранс — такую достижимую в тот момент: буйство каштановых волос, зеленый атлас и алые губы. Не та, другая Торранс. Совсем не та женщина. И Лайл задал ей вопрос.
    — Ты понимала, что становишься соучастницей преступления?
    — Юридически? Какое это имеет значение?
    — К черту термины! Ты понимала, что помогаешь убийце своего мужа избежать наказания?
    — Я понимала, что помогаю тебе!
    — Значит, понимала. И твоя преданность спасла меня от виселицы. Я должен быть благодарен тебе за это. Но я не могу…
    — Постарайся меня понять, Лайл, — умоляла Торранс, и ее раздражение его упорством тонуло в боли огорчения. — Я думала, что ты сделал то, что сделал, из-за особых чувств ко мне. А я сделала то, что сделала, из-за чувств к тебе. Это же совершенно естественно.
    — Другими словами, любовь оправдывает все? Даже убийство? Кредо романтичных дегенератов! Если у тебя на пути встают муж или жена, убей их — во имя любви. Я так и сделал, но я ненавидел себя за это.
    — Значит, ты ненавидишь меня за то, что я тебе помогла?
    Лайл содрогнулся, но лишь на мгновение.
    — Я с детства считал тебя более утонченной натурой, чем я сам, неспособной на те проказы и мерзости, которые я совершал. Но сегодня ты перевернула мой мир с ног на голову, и он уже никогда не станет прежним.
    Торранс ничего не ответила. Она долго молчала; потом раздвинула шторы на окне и стала смотреть на залитое лунным светом море. Вскоре она почувствовала, что ее муж успокоился.
    — Лайл, дорогой, — сказала Торранс, — давай посмотрим на ситуацию со стороны. В детстве и юности мы часто перегибали палку. Это привело нас обоих к ужасным ошибкам: меня — к замужеству с Альфредом, тебя — к мысли о том, что я тебе не нужна. Но надо ли продолжать на одних ошибках строить другие? Мы с тобой получили второй шанс. Я была твоей преданной подругой, которая тоже всегда любила тебя. Ты не имел права возводить меня на пьедестал. Но теперь я прошу, чтобы ты помог мне с этого пьедестала спрыгнуть.
    Она протянула ему руки. Он нежно взял их в свои. Руки Торранс будто дарили Лайлу новую надежду.
    — Я всегда хотел быть только с тобой. Всегда! — мысли Лайла обратились в прошлое. — Никогда я не смог бы полюбить другую женщину. Даже мои друзья-мужчины были для меня всего лишь знакомыми, потому что ты забирала всю мою способность к дружбе. Физически ты всегда казалась мне самой прекрасной женщиной, какую я только мог себе представить…
    — Тогда мы можем все начать сначала. Мы снова найдем друг друга, Лайл!
    Как и много лет назад, их поцелуй вышел неуклюжим.
    — Прости, Торранс. Хотел бы я, чтобы это было возможным.
    Торранс вцепилась мужу в плечи и держалась за них, пока он с силой не отстранил ее руки.
    — Я не могу воспринимать тебя как одну из тех светских девушек в Сиднее, — сказал он.
    Торранс с тоской посмотрела на мужа.
    — Жизнь не даст нам третьего шанса, Лайл.
    — Жизнь только притворилась, что дает нам второй шанс. Мы с тобой уничтожены, Торранс. Мы перестали существовать в том виде, какими были раньше. Нас не осталось даже на то, чтобы утешить друг друга.
    С этими словами Лайл вышел из номера и закрыл за собой дверь.

✎﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏﹏

    Утром следующего дня Лайл уже был в Рубингтоне. Он поручил местному агенту по недвижимости найти покупателя на его дом и продать мебель с аукциона.
    Миссис Уоткинс была в месячном оплачиваемом отпуске. Лайл вошел в свой пустой дом и начал утомительный процесс по разбору личных вещей.
    Новая философия рухнула при первом же потрясении, и ничто другое не заняло ее места. Лайлу еще только предстояло понять, что человек без всякой философии — какой бы непрочной и эгоцентричной она ни была — становится добычей любой равнодушной стихии.
    Его буквально ошарашил рутинный визит детектива-констебля Биссета из полицейского участка. Лайл вдруг с ужасом вспомнил, что рассказал Торранс о том, где он спрятал револьвер. У Торранс было время сообщить в полицию.
    — В чем дело? — выдохнул Лайл.
    — Не волнуйтесь, мистер Макклелланд. Мы просто хотели уточнить. Правда ли, что вы выставили ваш дом на продажу? То есть вы собираетесь уезжать из наших мест?
    — Да. Я скоро поеду в Сидней.
    — Ваша жена едет с вами?
    — Я… э-э… мы еще не обсуждали этот вопрос. Думаю, это только наше с ней дело!
    Биссет откланялся и направился, как он сказал, к ближайшей телефонной будке.
    Лайл налил себе виски. Глупо было паниковать, увидев перед собой младшего полицейского чина, проводившего рутинное расследование после убийства. Ну, не Торранс же надоумила детектива прийти к нему! Лайл вернулся к своим домашним делам.
    Поскольку у него больше не было никакого этического кодекса, на который он мог безоговорочно положиться, флюгер его мыслей вскоре повернулся в другую сторону. Женщина, покрывающая убийцу своего мужа, всегда будет готова предать отвергнувшего ее любовника. Чем скорее будет найдено новое место для захоронения одежды и револьвера, тем лучше. Единственным подходящим местом для сокрытия улик, по мнению Лайла, теперь была Темза.
    Ему нужно снова начать "мыслить как преступник". Автомобиль, остановившийся где-то ночью, привлечет внимание. Однако в августе при дневном свете нет ничего более обыденного, чем машина, припаркованная у края тротуара.
    Лайл тут же принялся снимать половицы.
    В середине дня он погрузил в машину макинтош, в который были завернуты револьвер и окровавленная одежда, включая ботинки, и проехал около пяти миль до реки. Миновав одну-две стоявшие недалеко от берега машины, он нашел свободное место и припарковался. С собой Лайл прихватил пару книг, понимая, что придется ждать до сумерек. Он уже устраивался поудобнее на лужайке, когда подъехала еще одна машина, из которой вышел… детектив-констебль Биссет.
    — Простите, что снова беспокою вас, мистер Макклелланд. Когда я сказал своему шефу, что вы уезжаете в Австралию и что я не знаю, едет ли с вами ваша жена — вы ведь только-только поженились, если я правильно понял, — он сказал: "Биссет, в этом нет ничего особенного". Это были его собственные слова, сэр.
    — Тогда позвольте узнать, почему вы за мной следите?
    — Ради бога, не волнуйтесь, сэр. Мой шеф сказал: "Биссет, если он продает свой дом, ему придется вывезти оттуда все, чего не должны найти новые жильцы". Поэтому, мистер Макклелланд, из соображений чистой формальности я вынужден попросить вас показать мне, что у вас вон в том тюке на заднем сиденье машины.
×

Подробная информация во вкладках

    Этот номер журнала необычен тем (как сказано в небольшом предисловии редакции), что десять рассказов — во-первых, первые издания; во-вторых, присланы на конкурсы и заняли, то или иное место. Правда, что это за конкурс, найти (по крайней мере в этом номере журнала, его нет) пока не удается. Толи это какой-то один конкурс, толи несколько проводимых EQMM? Если кто-то знает об этом, или сможет помочь с этим вопросом, буду признателен.
    Несколько рассказов я продублировал из других тем. Пусть в этой теме будет полный номер.
    Итак. Два новых перевода и… продолжение следует.
    Кстати. Иногда есть смысл, навести курсор на изображение (в шапке темы)… иди знай что выскочит :crazy:

Ellery Queen's Mystery Magazine (02.1954)

Ellery Queen's Mystery Magazine (02.1954)

Re: Ellery Queen's Mystery Magazine (02.1954)

Кто сейчас на форуме

Кто просматривал тему